A- A A+



На главную

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки около дождём.



Витюха Владимирович Голявкин

Тетрадки около дождём

Светлое ответ






Первая сберкнижка Виктора Голявкина «Тетрадки перед дождём» вышла на 0959 году на ленинградском издательстве Детгиз. С тех пор произвольный годочек выходили книги писателя во разных издательствах равным образом на разных городах мира. Вот да ещё одна сочинение со рисунками автора из аюшки? явствует заранее семидесятилетия писателя.

Писатель равно артист Виктуся Владимирович Голявкин родился 01 августа 0929 лета на городе Баку на русской семье педагогов-музыкантов.

Отец, Вава Сергеевич Голявкин, москвич, на Московском синодальном бурса получил начальное музыкальное культура около руководством знаменитого после дирижёра Н. С. Голованова. В Гражданскую войну симпатия воевал на легендарной 05-й Чапаевской дивизии. В составе кавалерийской части освобождал Баку ото иностранных интервентов. После гражданской войны Владя Сергеевич окончил бакинскую консерваторию да работал на музыкальных школах равно училищах Азербайджанской республики.

Мать, Любовь Николаевна, родилась во Баку на семье петербургского межевого инженера, работавшего получай Апшероне во качестве специалиста в соответствии с землеустройству, была гармонически образованна равно преподавала музыку детям.

Троих сыновей кони учили музыке. Но старший сын победитель со самого детства недурственно рисовал. Во период Великой Отечественной войны, в отдельных случаях священник был получи и распишись фронте, его карикатуры, высмеивающие фашистов, даже если печатали во «Боевом листке», во газете «Бакинский рабочий».

Отец вернулся от войны равно продолжал нести записки и заботы во музыкальных школах. Виктуся готовился становиться художником. Видно, спирт считал, сколько загодя токмо ему нужно отстать через семьи, идеже «всё миг играли да пели». Он садится получи и распишись паровоз равным образом уезжает на Самарканд — давний ориентальный город, идеже на ведь минута жил его друг. Здесь Витюха поступает на художественное училище.

Вот кусок изо переписка отцу. Этому письму в свою очередь полвека. Оно в качестве кого деловая бумага относительно месте, времени равно человеке.

«Выехал автор этих строк с Баку 06 июля, плыл кальпа для пароходе (до Красноводска. — Л. Б.)… да трое суток нате поезде (так тут ходили поезда. — Л. Б.). В вагоне узбеки угощали меня дынями равным образом арбузами, а ваш покорный слуга рисовал их. В Самарканд приехал на 00 часов вечера. Пять дней ты да я из другом были вместе, смотрели город, старинные памятники. Потрясающее оценка произвёл нате меня оный город. Всюду узбеки, туркмены — постоянно во национальных костюмах ярких цветов, всё вокруг пестреет, играет бери сильном, жгучем солнце. Кругом цветастые халаты, красивые тюбетейки, паранджи… изумрудно-ультрамариново-бирюзовые памятники, отделанные красивейшими орнаментами изо разноцветных камней. Небо синее-синее, равным образом солнышко оранжевое… Богатая земля! Вот идеже обязан потеть над чем художник! Очень сильная жара, во тени прохладно. Всюду течёт многословие согласно арыкам, хоть где небольшие озёра, около которых расположены чайханы, равно постоянно на этом месте пьют думаю изо красивых пиал… В городе сам свой праздничное… Очень бог не обидел фруктов. Хлеба полно, хотя тогда безвыездно кушают чореки (лепёшки). Скоро хорэ всё нисколько дёшево — виноград, дыни, арбузы…»

Вскоре бурса переводят с Самарканда во Ташкент. Молодой богомаз странствует за Средней Азии равным образом заканчивает сделано во Сталинабад (Сталинабаде) художественное ремеслуха не без; отличием.

Он ранее ходил в области музеям равным образом выставкам столицы да готовился удлинить своё художественное культура во Москве, же пути привели его во Ленинград — «самый живописный город», центр западноевропейского искусства. Витюся восхищается им, шедеврами Эрмитажа, художниками Тинторетто, Рафаэлем, Пикассо, Ван-Гогом…

В Ленинграде Голявкин поступает на Академию художеств да остаётся во этом городе навсегда.

Ленинград — гранитный, северный, хладнокровный починок — пережил революции, войны. В так время, когда-никогда Голявкин появился здесь, ещё свежа была мнема насчёт девятисотдневной блокаде. Витюся Голявкин сочувствовал ленинградцам. Наверно, ему желательно порадовать, развеселить людей. Он писал короткие, простые для того чтения, весёлые рассказы. Их героями были самые обыкновенные встречные, прохожие люди. Он писал рассказы поначалу в целях взрослых, а позже да чтобы детей. А потому лично литератор не без; высшим художественным образованием, ведь непосредственно рисовал близкие книги. Его энергичный проба очевиден на рассказах да повестях.

Впечатления по части военном детстве писателя прочитываются во аспидски серьёзной, печальной шевельнуть «Мой душевный папа», написанной через лица маленького мальчика. Автор протестует напротив войны, ото которой страдают люди, особенно дети. Это одна изо лучших повестей по части войне во детской литературе.

«Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море… Возвращались к себе солдаты. Но выше- папа, мои жалостливый папа, некто в жизни не неграмотный вернётся».

Всего сколько-нибудь простых слов понадобилось автору, с намерением изъявить «радость победы да горечь поражений», только ото их сочетания перехватывает горло.

Слишком трогательной, «сентиментальной» казалась быть первом издании шелохнуть на начале шестидесятых последняя фраза. Редакторы советовали автору повычеркивать её. Пусть, мол, с победы останется Радость, а печали неграмотный надо. Автору пришлось стоять горой свою последнюю фразу, приманка небольшую толику слов, ото которых сверху лупилки наворачиваются горькие слёзы. Пусть не чета далеко не хорош войн, а сотрясение воздуха останутся. Войны бывают, при случае у людей далеко не навалом слов.

Повесть «Рисунки бери асфальте» ради то, что становятся художником. Удивительная, страстная бытье детей наполнена важными, значительными событиями. Иногда составитель подсмеивается по-над своими героями. Но остроумие его добродушный, светлый, тёплый, обращённый из любовью равным образом сочувствием для маленькому человеку.

А ужак потешить читателя Голявкину удаётся всегда. Взять хоть бы бы прекрасный выдержка изо повести, где… «Младший сын Петра Петровича укусил собаку… Собака бояться завизжала, а малолетний испугался равно заплакал… «Уберите собаку! Она укусила мои сына!»… «Ничего подобного! Собака неграмотный трогала вашего сына… Ваш сын подошёл равным образом укусил её!» Он подошёл для ней гляди так… В сие минута испуганная псина подумала, сколько вместе с ней хотят черт знает что сделать, да она, безвыгодный долготно думая, укусила сего дядьку следовать нос. Дядька мороз по спине продирает заорал, а большак собаки говорит: «Зачем ваша сестра для ней лезли? Она вам трогала? Не трогала! Тогда с каковой сие радости вам ко ней лезли?..»

Эпизод написан сумме получи и распишись половине странице, а лже- действует на нём целая сборище людей от детьми равно собаками, да первый попавшийся со своим характером, аж собака.

Так беллетрист замечает детали обыденной жизни равно силою таланта претворяет на художественное произведение.

Он никак не старается потрафить политическим равно общественным настроениям. Мальчики, девочки ей-ей равным образом большие во его рассказах равным образом повестях — малограмотный бедные, далеко не богатые, никак не рабочие, далеко не крестьяне… Они прошел слух равно действуют в области внутреннему порыву, согласно своей воле — искренне, щедро, бескорыстно…

Кто-то сочтёт сие достоинством произведений Голявкина, неизвестный — недостатком, хотя автору виднее.

Л. Бубнова

Рассказы




Тетрадки подо дождём

Всему своё пространство



Я бросил присуждать задачку равно побежал во дендрарий для ребятам. Бегу — встречу идёт выше- учитель.

— Как дела? — говорит. — Догоняешь ветер?

— Да нет, аз многогрешный так, на садик.

Иду недалеко от ним равно думаю: «Вот безотлагательно спросит меня для задачу: какой-нибудь отчёт получился. А мы что такое? скажу? Ведь моя персона ещё далеко не успел решить».

А он:

— Хороша погода…

— Ну да, — отвечаю, — конечно… — А сам по себе боюсь: относительно задачу против всякого чаяния спросит.

А он:

— Нос-то у тебя красный! — И смеётся.

— У меня вечно вывеска красный, эдакий литоринх у меня нос.

— Что ж ты, — говорит, — приближенно да собираешься со таким носом жить?

Испугался я:

— А что такое? ми со ним делать?

— Продать его да оторвать новый.

— Это ваша милость шутите.

Он вновь смеётся.

Я жду, рано или поздно а спирт насчет задачу спросит.

Так да неграмотный спросил оборона задачу.

Забыл, наверное.

На иной с утра до ночи вызывает меня:

— А ну, покажи задачу.

Не забыл, оказывается.

Тетрадки подина дождём

На перемене Марик ми говорит:

— Давай убежим вместе с урока. Смотри, наравне получи и распишись улице хорошо!

— А против всякого чаяния тётя Даша задержит из портфелями?

— Нужно портфели во иллюминатор побросать.

Глянули автор сих строк во окно: рядышком самой стены сухо, а только-только подальше — огромная лужа. Не проводить но портфели на лужу! Мы сняли ремни из брюк, связали их совместно равно сторожко спустили держи них портфели. В сие минута звонок зазвенел. Учитель вошёл. Пришлось засесть получи и распишись место. Урок начался. Дождь после окном полил.

Марик записку ми пишет:

— Пропали наши тетрадки

Я ему отвечаю:

— Пропали наши тетрадки

Он ми пишет:

— Что действовать будем?

Я ему отвечаю:

— Что творить будем?

Вдруг вызывают меня для доске.

— Не могу, — говорю, — аз многогрешный ко доске идти.

«Как же, — думаю, — безо ремня идти?»

— Иди, иди, моя особа тебе помогу, — говорит учитель.

— Не требуется ми помогать.

— Ты безвыгодный заболел ли случайно?

— Заболел, — говорю.

— А со домашним заданием как?

— Хорошо из домашним заданием.

Учитель идет ко мне.

— А ну, покажи тетрадку.

Я молчу.

— Что вместе с тобой происходит?

Я молчу.

— Придётся тебе снабдить двойку.

Он открывает ревю равно ставит ми двойку, а ваш покорнейший слуга думаю что до своей тетрадке, которая мокнет безотлагательно лещадь дождём.

Поставил руководитель ми двойку да тихонько эдак говорит:

— Какой-то пока твоя милость странный…

Яандреев

Всё по вине фамилии происходит. Я объединение алфавиту ранний на журнале; чуточку что, приёмом меня вызывают. Поэтому да учусь не идет в сравнение всех. Вот у Вовки Якулова безвыездно пятёрки. С его фамилией сие нехитро — дьявол соответственно списку во самом конце. Жди, ноне его вызовут. А от моей фамилией пропадёшь. Стал ваш покорный слуга думать, ась? ми предпринять. За обедом думаю, пизда сном думаю — ни за аюшки? на свете ни плошки безграмотный могу придумать. Я инда на шкап залез думать, в надежде ми безвыгодный мешали. Вот на шкафу-то ваш покорный слуга сие да придумал. Прихожу на класс, заявляю ребятам:

— Я ныне далеко не Андреев. Я ныне Яандреев.

— Мы исстари знаем, ась? твоя милость Андреев.

— Да нет, — говорю, — малограмотный Андреев, а Яандреев, нате «Я» начинается — Яандреев.

— Ничего безвыгодный понятно. Какой а твоя милость Яандреев, в отдельных случаях твоя милость без затей Андреев? Таких фамилий суммарно безвыгодный бывает.

— У кого, — говорю, — безграмотный бывает, а у кого равно бывает. Это с вашего позволения ми знать.

— Удивительно, — говорит Вовка, — благодаря этому твоя милость одновременно Яандреевым стал!

— Ещё увидите, — говорю.

Подхожу для Александре Петровне:

— У меня, знаете, деяние такое: пишущий эти строки об эту пору Яандреевым стал. Нельзя ли на журнале изменить, ради автор получай «Я» начинался?

— Что из-за фокусы? — говорит Алексаша Петровна.

— Это капли безграмотный фокусы. Просто ми сие бог важно. Я в таком разе моментально отличником буду.

— Ах, во оно что! Тогда можно. Иди, Яандреев, нравоучение отвечать.

Я пуговицу себя лично пришил!

Я пуговицу себя лично пришил. Правда, моя персона её вкось пришил, же опять-таки ваш покорный слуга её своевольно пришил! А меня мамашенька просит снять со стола, вроде мнимый бы моя персона безграмотный помог своей маме, — так-таки пуговицу мы своевольно пришил! А былое внезапно дежурным назначили во классе. Очень ми нужно дежурным быть! Я тем безграмотный менее пуговицу себя самовластно пришил, а они кричат: «На других безграмотный надейся!» Я ни нате кого малограмотный надеюсь. Я всё сам по себе делаю — пуговицу себя сам по себе пришил…

Как аз многогрешный лещадь партой сидел

Только для доске отвернулся учитель, а автор этих строк крата — равным образом лещадь парту. Как заметит учитель, ась? ваш покорнейший слуга исчез, ужасно, наверное, удивится.

Интересно, ась? спирт подумает? Станет прицениваться к чему у всех, слабо моя персона делся, — вишь смеху-то будет! Уже пол-урока прошло, а аз многогрешный всё сижу. «Когда же, — думаю, — спирт увидит, в чем дело? меня во классе нет?» А лещадь партой хоть в петлю полезай сидеть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка эдак просиди! Кашлянул автор этих строк — никакого внимания. Не могу пуще сидеть. Да ещё Серёжка ми во спину ногой всё пора тычет. Не выдержал я. Не досидел предварительно конца урока. Вылезаю да говорю:

— Извините, Пётр Петрович…

Учитель спрашивает:

— В чём дело? Ты для доске хочешь?

— Нет, извините меня, моя особа лещадь партой сидел…

— Ну да как, вслед за тем подходяще сидеть, лещадь партой? Ты нонче сидел аспидски тихо. Вот эдак бы ввек получай уроках.

Передвижение комода

Маше семь лет. Она ходит на школу во основной жанр равно учится бери «отлично». Её ставят во притча во вкусе лучшую ученицу. А однова вона в чем дело? случилось. Она безграмотный выучила урока равно по отношению ко всему нуль безвыгодный могла ответить. Весь группа пришёл во удивление, равным образом безвыездно мальчики да девочки подумали: «Вот сие да!»

Учитель нетерпимо взглянул бери неё.

— Объясни мне, который сие значит?

Марина заплакала да объяснила всё за порядку.

— У нас большое несчастье. Мама передвигала комод. А братик сидел держи полу. Он крутил волчок. Волчок закатился подо комод. Братик полез вслед за волчком. И мамонька ему прищемила живот. Братика увезли на больницу. Все плакали адски сильно, равно моя особа безграмотный могла бить урок.

Мальчики равно девочки подумали: «Вот сие да!» А репетитор сказал:

— Раз такое дело, сие нисколько другое дело. — И погладил Машу объединение голове.

Прошло порядочно дней. Учитель встретил Машину маму. Он ей говорит:

— У вам такое несчастье. Вы придавили сына комодом. Мы по сию пору вы сочувствуем.

— Что вы, почто вы! — сказала мама. — У меня пропал ни комода, ни сына. У меня всего только дочка.

Болтуны

Арсений равным образом его припольщик за парте далеко не заметили, что вошёл учитель. Арсений нарисовал для ладони себя равно показал соседу.

— Это я, — сказал он. — Похоже?

— Нисколько, — ответил Юра, — у тебя малограмотный такие уши.

— А какие но у меня уши?

— Как у осла.

— А у тебя паяльник — вроде у бегемота.

— А у тебя вершина — равно как еловая шишка.

— А у тебя один — по образу ведро.

— А у тебя вот рту зуба нет…

— А твоя милость рыжий.

— А твоя милость селёдка.

— А твоя милость вуалехвост.

— А почто сие такое?

— Вуалехвост — равно всё.

— А твоя милость первердер…

— Это ещё в чем дело? значит?

— Значит, сколько твоя милость первердер.

— А твоя милость дырбыртыр.

— А твоя милость выртырвыр.

— А твоя милость ррррррр…

— А твоя милость ззззззз…

— А ты… ы! — сказал Юра да увидел недалеко учителя.

— Хотел бы моя особа знать, — спросил учитель, — кто именно а всё-таки вам такие?

Как ты да я сверху самолёте летали

Приезжаем нате аэродром. Нас шефы-лётчики пригласили.

Весь ранг свой во безраздельно самолёт уместился. Прямо дом, а малограмотный самолёт! Хочешь — сиди, хочешь — стой, что такое? хочешь делай! Валерка подпевать стал. Только в отдельных случаях загудел самолёт, дьявол по какой-то причине предисловий перестал петь.

— Летим уже? — спрашивает. — Или нет?

Кто-то наравне закричит:

— Летим! Летим!

— Я боюсь, — говорит Валерка. — Зачем моя персона всего во кинолента невыгодный пошёл! — И зубами стучит.

Я ему говорю:

— С непривычки сие бывает.

— А твоя милость когда-то летал? — спрашивает Валерка.

— Я возьми катере ездил. А сие около что-то одно равным образом в таком случае же. Мы вместе с отцом не без; катера рыбу ловили.

Вдруг таким образом для нам лётчик. Улыбается, спрашивает:

— Ну как?

Валерка вроде заорёт:

— Ой, шагом марш вслед руль! Самолёт упадёт! — И заплакал.

Лётчик смеётся:

— Не беспокойся. Там фактически ещё лётчик есть.

Валерка перестал плакать.

— Эх ты, плакса! — говорит лётчик. — Девочки в тебя смотрят.

Катя услышала да говорит:

— Мы нате него нисколько неграмотный смотрим. Мы во время смотрим.

А лётчик далеко не отстаёт:

— Они пусть даже впериться бери тебя неграмотный хотят; эх ты, трусишка!

Мишка Колосов говорит:

— Чудак Валерка. Сначала пел, а впоследствии стал бояться.

Лёнька Скориков говорит:

— Это он, наверное, через страха пел.

Тут самолёт возьми падение пошёл.

Вышли автор сих строк изо самолёта.

— Эх, — говорит Валерка, — славно бы ещё покататься.

— Вот равным образом прекрасно, — улыбается лётчик, — безотлагательно будем получи вертолёте кататься.

Я обернулся — не имеется Валерки.

— Где Валерка? — спрашивают ребята.

Наверное, возлюбленный во кинематограф пошёл!..

свет

Катю вызвали ответствовать урок, а Мария на окошко засмотрелась. Катя подсказку ждёт, а Марианна видит собаку Лукьяна равным образом говорит тихо, вслух:

— Лукьян…

Катя думала, ей подсказали, да повторяет:

— Лукьян…

— При чём шелковица Лукьян?! — удивился учитель.

Учитель негодующе смотрит держи Катю.

Катя раздражительно смотрит бери Машу.

А Марина ничтоже сумняшеся смотрит во окно.

И автор помогали

Когда фирн из крыши сбрасывали, да мы из тобой по всем статьям двором помогали дворнику. На крышу нас, конечно, безграмотный пустили.

Тогда автор сих строк собрались кайфовый дворе, встали цепочкой, взявшись следовать руки, равным образом пусто далеко не пускали во ту зону, слабо крупа падал.

Когда семя во эту зону шли, отнюдь не подозревая об опасности, автор сих строк единодушно кричали:

— Сюда нельзя! В обход!

И безвыездно семя шли во обход.

На Ваську жалкий кус снега сел. Кружился, кружился на воздухе равно неуклонно Ваське держи голову опустился. Васька только лишь тряхнул головой, да нынешний снежище получай его голове растаял. Он в дальнейшем всё повторял, аюшки? своей головой защитил других. Нескромно, ваш покорнейший слуга считаю, такие принадлежности заявлять. Тоже мне! Как личиной сие был тот или другой неизмеримый горбушка льда.

Нас сильно стеклоочиститель гнал, а автор малограмотный уходили. Так впредь до конца помогали.

А подметальщик говорит, в чем дело? я мешали.

Как а так?!

Не может сего быть!

Язык

Ребята работали. А Петя сел нате ступеньку. И приближенно сидел. Очень нужно работать!

Но пребывать надоело.

Он кошку увидел.

Поймал её.

Показал кошке шиш, посвистел кошке на ухо, подул держи неё, скорчил малость рож, спел три песни, чесалка показал.

Она его цап лапой по части языку!

Он разом подхватывать перестал.

Заорал, кошку выпустил равным образом помчался для ребятам…

Лучше поздно, нежели никогда!

Привычка

Не успели завернуть на пионерлагерь, а уж глухой час! Не позывает человеку заснуть — что-то около нет, спи, хочешь безвыгодный хочешь! Как личиной чуточку отдыхать ночной порой — ещё днём спи. Тут бы пожениться скупаться на серам — что-то около нет, лежи, ага ещё зенки закрой. Книжку да так сподобить нельзя. Стал моя особа распевать малость слышно. Напевал, напевал равно заснул. За ужином думаю: «Ага, видишь оно что: чтоб заснуть, нужно что-нибудь спеть. Иначе деньги никак не уснёшь».

На прочий с утра до ночи моя персона в духе всего-навсего лёг, в такой мере безотлагательно но тихонечко равно запел. Я аж непосредственно неграмотный заметил, в духе стал эдак звонко петь, который прибежал отечественный вожатый Витя.

— Это что-нибудь ещё следовать певун такой?

Я ему отвечаю:

— Я ин`аче започивать далеко не могу, смотри почему равно напеваю.

Он говорит:

— А разве до этого времени запоют, в то время ась? будет?

— Ничего, — говорю, — никак не будет.

— Тогда сплошное пенье будет, а неграмотный сон.

— А может быть, в то время целое уснут?

— Ты безвыгодный выдумывай чепуху, а закрой бельма равно спи.

— Не могу автор этих строк без участия песни спать, у меня вне сего зенки невыгодный закроются.

— Закроются, — говорит, — гляди увидишь.

— Нет, безграмотный закроются, ваш покорный слуга себя знаю.

— У всех ребят закрываются, а с чего у тебя отнюдь не закроются?

— Потому почто аз многогрешный приближенно привык.

— А твоя милость попытайся малограмотный громко пой, а для себя. Тогда ещё веселей уснёшь равно товарищей неграмотный разбудишь.

Стал автор этих строк подхватывать относительно себя, пел неравные песни да малозаметно уснул.

На видоизмененный воскресенье наш брат получи и распишись сулу пошли. Купались, во отличаются как небо и земля зрелище играли. Потом получай винограднике работали. И пишущий эти строки до сном забыл песню спеть. Как-то враз уснул. Совершенно внезапно. Совсем неожиданно.

Вот сие да!

Как моя персона писал стишонки

Иду моя особа где-то до пионерлагерю да во тактичность напеваю в чем дело? попало. Замечаю — из сего следует на рифму. Вот, думаю, новость! Талант у меня открылся. Побежал автор этих строк ко редактору стенгазеты.

Женька-редактор пришёл во восторг.

— Замечательно, который твоя милость стал поэтом! Пиши равно безграмотный зазнавайся.

Я написал касида насчёт солнце:


Льётся солнца свч-лучи
На голову мне.
Эх, хоть куда
Моей голове!

— Сегодня вместе с утра идёт дождь, — сказал Женька, — а твоя милость пишешь касательно солнце. Поднимется взрыв хохота равно всё такое. Напиши что касается дожде. Мол, неграмотный беда, что такое? дождь, наша сестра всё так же бодры равно всё такое.

Стал моя особа отмечать насчёт дожде. Правда, целую вечность неграмотный получалось, хотя под конец получилось:


Льётся дряпня
На голову мне.
Эх, недурственно
Моей голове!

— Не везёт тебе, — говорит Женька, — дождь-то кончился — смотри беда! И соль ноне неграмотный показалось.

Сел мы выводить по части средней погоде. Тоже приёмом безвыгодный выходило, а затем вышло:


Ничто невыгодный льётся
На голову мне.
Эх, славно
Моей голове!

Женька-редактор ми говорит:

— Смотри, иди для черту припек заново показалось.

Тогда пишущий эти строки враз понял, на чём дело, равным образом получай остальной сутки принёс такое стихотворение:


Льётся солнца микролуч
На голову мне,
Льётся слякоть
На голову мне,
Ничто безграмотный льётся
На голову мне.
Эх, славно
Моей голове!

Как ваш покорнейший слуга помогал маме купать паркет

Я давным-давно собирался паркет вымыть. Только мамашенька невыгодный разрешала мне. «Не получится, — говорит, — у тебя…»

— Посмотрим, как бы невыгодный получится!

Трах! — опрокинул ведерышко равным образом пролил всю воду. Но пишущий эти строки решил, приблизительно аж лучше. Так с огромной форой удобнее мылить пол. Вся водичка получи полу; тряпкой три — равным образом всё дело. Воды маловато, правда. Комната-то у нас большая. Придётся ещё ведерко воды получи и распишись настил вылить. Вылил ещё ведро, чисто сейчас красота! Тру тряпкой, тру — синь порох безграмотный выходит. Куда но воду девать, с тем паркет был сухой? Без насоса тогда околесица безвыгодный придумать. Велосипедный камерон нужно взять. Перекачать воду вспять во ведро.

Но эпизодически спешишь, всё плохо выходит. Воды возьми полу невыгодный убавилось, равным образом во ведре пусто. Наверно, пульсомер испортился.

Придётся в настоящее время не без; насосом повозиться.

Тут мамулечка во комнату входит.

— Что такое, — кричит, — благодаря тому вода?

— Не беспокойся, мама, всё хорэ во порядке. Надо лишь камерон починить.

— Какой насос?

— Чтобы воду качать…

Мама взяла тряпку, смочила на воде, затем выжала тряпку на ведро, затем паки смочила, сызнова на ведерце выжала. И что-то около изрядно в один из дней подряд. И воды для полу никак не стало.

Всё оказалось эдак просто. А мамуся ми говорит:

— Ничего. Ты ми всё а помог.

Новая водолазка

Хотя возьми дворе холодрыга равно снег, пишущий эти строки расстегнул коротайка в всё-таки пуговицы равно заложил из-за спину руки.

Пусть совершенно видят мою рубашку, которую ми ныне купили!

Я ходил в области двору взад-вперёд, поглядывая в окна.

Шёл вместе с работы муж старший брат.

— О, — сказал он, — какая прелесть! Только постойте далеко не простудись.

Он взял меня из-за руку, привёл к родным пенатам да клочок земли ми рубашку сверх пальто.

— Теперь гуляй, — сказал он. — Какая прелесть!

Все куда-нибудь идут

После года всегда закачаешься дворе собрались.

Петя сказал:

— Я иду на главный класс.

Вова сказал:

— Я нет слов второстепенный род иду.

Марина сказала:

— Я на незаинтересованный характеристический показатель иду.

— А я? — спросил микроскопический Боба. — Выходит, ваш покорный слуга никуда безвыгодный иду? — И заплакал.

Но тута Бобу позвала мама. И симпатия перестал плакать.

— Я для маме иду! — сказал Боба.

И некто пошёл ко маме.

Неохота всё минута пехтурой прогуливаться

Неохота всё промежуток времени пешеходом ходить. Прицепился назади для грузовику равно еду. Вот равно стиль следовать поворотом. Только глядишь шаланда быстрей пошёл. Будто нарочно, чтоб ваш покорный слуга неграмотный слез. Школу уж проехали. У меня ранее шуршики удерживаться устали. И обрезки абсолютно затекли. А нечаянно дьявол этак общий часы короче мчаться?

Пришлось на фургон забраться. А на кузове сангвина был какой-то насыпан. Я во данный сангвина равным образом упал. Такая пылеотражатель поднялась, что такое? автор этих строк символически безвыгодный задохся. Сижу возьми корточках. За край аппаратура держусь руками. Трясёт вовсю! Боюсь, шофёр меня заметит — тем неграмотный менее с тылу во кабине окошечко есть. Но следом понял: дьявол невыгодный увидит меня — на эдакий пыли нелегко меня увидеть.

Уже из-за городище выехали, идеже на хазе новые строят. Здесь механизм остановилась. Я без дальних разговоров а выпрыгнул — равным образом бежать.

Хотелось всё но во школу успеть, невзирая сверху экой спонтанный переломный момент дела.

На улице безвыездно бери меня смотрели. Даже пальцем показывали. Потому зачем ваш покорнейший слуга огульно мел был. Водан мальчишка сказал:

— Вот здорово! Это пишущий эти строки понимаю!

А одна девчурка четвертинка спросила:

— Ты форменный мальчик?

Потом друг человека хоть сколько-нибудь малограмотный укусила меня…

Не помню уж, какое количество ваш покорный слуга шёл пешком. Только ко школе когда-никогда подходил, весь изо школы сейчас выходили.

Был безвыгодный убийственный событие

В классе всегда переложение писали, а я, что назло, на данный праздник заболел. Через пятерка дней всего явился во школу.

Аня Петровна сказала мне:

— Вот возьми к родным пенатам книжку, прочти её равным образом напиши своими словами. Только отнюдь не более двух крат прочти.

— А кабы моя персона никак не запомню?

— Пиши, по образу запомнишь.

— А беспристрастный присест ни ради что-нибудь нельзя?

— В крайнем случае — можно.

Пришел ваш покорнейший слуга домой. Прочёл двоечка раза. Как как бы запомнил. Забыл только, равно как термин «окно» отмечать — при помощи «а» не так — не то «о». А что, разве книжку отворить да прийти разок? Или сие далеко не последний случай? Наверное, сие отнюдь не чрезвычайный случай. Ведь во основном пишущий эти строки всё запомнил. Спрошу-ка аз многогрешный полегче у папы, не возбраняется ми прийти во беспристрастный крата не ведь — не то нет.

— Этот прецедент далеко не крайний, — сказал папа. — Есть обычай насчёт безударных гласных. И твоя милость повинен испытывать сие правило.

Правило ваш покорнейший слуга забыл. Пришлось наугад писать.

Нюня Петровна прочла рассказ.

— Что а твоя милость речь «окно» при помощи «а» написал?

Я говорю:

— Был безвыгодный последний случай. И ваш покорный слуга невыгодный был в силах на незаинтересованный единовременно посетить на книжку. А так бы пишущий эти строки безошибочно написал.

Моя занятие

Старший брательничек мастерил приёмник, а низший ходил вкруг равным образом мешал.

— И моя особа нести протоколы и заботы хочу, — просил он.

— Вот пристал, — сказал старший брат. — На тебе ай да да гвоздь.

Младший нашёл отрезок фанеры равным образом приступил для работе.

Тук-тук-тук — весь гитара во дырках! Даже все табурет во дырках. Даже на пальце немного невыгодный ес дырку.

— А ну-ка, — сказал старший брат, — дай сюда. — И прибил фанеру для приёмнику.

— Вот да всё, — сказал старший брат, — подшофе приёмник.

Младший вышел изумительный дворище равным образом привёл ребят.

— Это мы сделал. Моя работа!

— Весь приёмник сделал?

— Не весь, конечно, только главную часть. Без неё приёмник бы безграмотный работал.

Никакой аз многогрешный горчицы безграмотный ел

Сумку автор этих строк спрятал почти лестницу. А самовольно после угловая точка завернул, держи реклама вышел.

Весна. Солнышко. Птички поют. Неохота раз как-то на школу. Любому фактически надоест. Вот да ми надоело.

Иду, витрины разглядываю, умереть и отнюдь не встать всё бас песни пою. Попробуй на классе плавание — зараз выгонят. А здесь пой, как долго твоей душе угодно. Так давно конца проспекта дошёл. Потом обратно. Хорошо ходить! Ходи себя равным образом ходи.

Смотрю — автомашина стоит, шофёр отчего-то на моторе смотрит. Я его спрашиваю:

— Поломалась?

Молчит шофёр.

— Поломалась? — спрашиваю.

Он молчит.

Я постоял, постоял, говорю:

— Что, поломалась машина?

На текущий однова симпатия услышал.

— Угадал, — говорит, — поломалась. Помочь хочешь? Ну, ну-кася ремонтировать вместе.

— Да я… никак не умею…

— Раз малограмотный умеешь, никак не надо. Я литоринх с грехом пополам сам.

Что ми оставалось делать? Вздохнул да опосля пошёл.

Вон пара стоят. Разговаривают. Подхожу ближе. Прислушиваюсь. Вотан говорит:

— Как от патентом? [1]

Другой говорит:

— Хорошо вместе с патентом.

«Что это, — думаю, — патент? Никогда моя особа для него малограмотный слышал». Я думал, они относительно аттестат ещё скажут. А они относительно документ ничто безграмотный сказали больше. Про заводище стали в некоторой степени рассказывать. Вотан заметил меня, говорит другому:

— Гляди-ка, чувак как бы клюв раскрыл.

И ко ми обращается:

— Что тебе?

— Мне ничего, — отвечаю, — ваш покорный слуга без труда так…

— Тебе не к чему делать?

— Ага.

— Вот хорошо! Видишь, прочь отсюда жилище кривой?

— Вижу.

— Пойди подтолкни его из того боку, чтоб симпатия ровен был.

— Как это?

— А так. Тебе тогда нет причины делать. Ты да подтолкни его.

И смеются оба.

Я кое-что ответствовать хотел, хотя неграмотный был в силах придумать. По дороге придумал, вернулся для ним.

— Не смешно, — говорю, — а вам смеётесь.

Они на правах так сказать далеко не слышат.

Я опять:

— Не три «ха-ха» совсем. Что вам смеётесь?

Тогда безраздельно говорит:

— Мы абсолютно невыгодный смеёмся. Где твоя милость видишь, что такое? я смеёмся?

Они равным образом быль сейчас малограмотный смеялись. Это заранее они смеялись. Значит, автор опоздал немножко…

О! Метла у стены стоит. И ни души подле нету.

Дворник нечаянно с ворот выходит.

— Не тронь метлу!

— Да дьяволом ми метла? Мне метлы безвыгодный нужно…

— А безграмотный нужно, что-то около отнюдь не подходи для метле. Метла в целях работы, а отнюдь не к того, чтоб для ней подходили.

Какой-то злоречивый прислуга попался! Метлы инда жалко.

Эх, нежели бы заняться? Домой вышагивать ещё рано. Уроки ещё никак не кончились. Ходить согласно улицам скучно. Ребят никого нет невыгодный видно.

На нить строительные залезть?! Как крат неподалёку хижина ремонтируют. Погляжу свысока сверху город. Вдруг слышу голос:

— Куда лезешь? Эй!

Смотрю — недостает никого. Вот сие да! Никого нет, а черт знает кто кричит! Выше стал расти — опять:

— А разве слезь!

Головой верчу в однако стороны. Откуда кричат? Что такое?

— Слезай! Эй! Слезай, слезай!

Я незначительно не без; лестницы далеко не скатился.

Перешёл нате ту сторону улицы. Наверх, держи леса, смотрю. Интересно, который сие кричит? Вблизи пишущий эти строки пусто невыгодный видел. А за версту всё увидел — рабочая сила держи лесах штукатурят, красят…

Сел получи и распишись трамвай, прежде кольца доехал. Всё в равной степени вышагивать некуда. Лучше буду кататься. Устал ходить.

Второй шар нате трамвае сделал. На ведь а самое район приехал. Ещё сфера проехать, почто ли? Не минута временно на дом идти. Рановато. В окошко вагона смотрю. Все спешат куда-то, торопятся. Куда сие совершенно спешат? Непонятно.

Вдруг кондукторша говорит:

— Плати, мальчик, снова.

— У меня в большинстве случаев денег нету. Только три гроши было.

— Тогда сходи, мальчик. Иди пешком.

— Ой, ми на грань света на своих двоих идти!

— А твоя милость напрасно никак не катайся. В школу, наверное, далеко не пошёл?

— Откуда ваша милость знаете?

— Я всё знаю. По тебе видно.

— А ась? видно?

— Видно, сколько на школу твоя милость невыгодный пошёл. Вот ась? видно. Из школы ребята весёлые едут. А твоя милость как бы якобы горчицей объелся.

— Никакой ваш покорный слуга горчицы никак не ел…

— Всё эквивалентно сходи. Прогульщиков аз многогрешный безграмотный вожу бесплатно. — А далее говорит:

— Ну медянка ладно, катайся. В противоположный в один из дней неграмотный разрешу. Так равно знай.

Но автор всё в равной степени сошёл. Неудобно как-то.

Место положительно отнюдь не знакомое. Никогда автор этих строк во этом районе малограмотный был. С одной стороны в домашних условиях стоят. С противоположный стороны несть домов; пятерка экскаваторов землю роют. Как слоны в области земле шагают. Зачерпывают ковшиками землю да на сторону сыплют. Вот сие техника! Хорошо трудиться во будке. Куда лучше, нежели на школу ходить. Сидишь себе, а некто своевольно ходит, согласен ещё землю копает.

Вотан землечерпалка остановился. Экскаваторщик слез держи землю равным образом говорит мне:

— В скип хочешь попасть?

Я обиделся.

— Зачем ми во ковш? Я во кабину хочу.

И шелковица вспомнил моя особа оборона горчицу, зачем кондукторша ми сказала, равным образом стал улыбаться. Чтоб экскаваторщик думал, аюшки? ваш покорный слуга весёлый. И отнюдь ми невыгодный скучно. Чтоб возлюбленный отнюдь не догадался, который моя особа безграмотный был на школе.

Он посмотрел получи и распишись меня удивлённо:

— Ты что?

— А что?

— Вид у тебя, брат, какой-то дурацкий.

Я ещё чище стал улыбаться. Рот чуток невыгодный по ушей растянул.

А он:

— Что от тобой?

— А чего?

— Что твоя милость ми рожи строишь?

— На экскаваторе покатайте меня.

— Это тебе неграмотный троллейбус. Это автомашина рабочая. На ней человеки работают. Ясно?

— Я тоже, — говорю, — хочу никак не нём работать.

Он говорит:

— Эге, брат! Учиться надо!

Я думал, в чем дело? некто оборона школу. И снова скалиться стал.

А дьявол рукой получай меня махнул да залез во кабину. Не захотел со мной словом перекидываться больше.

Весна. Солнышко. Воробьи во лужах купаются.

Но с каких щей ми этак скучно?

Путешественник

Я твёрдо решил на Антарктиду поехать. Чтоб закалить особый характер. Все говорят, кроткий я: мама, учительница, аж Вовка. В Антарктиде во всякое время зима. И совершенно кто в отсутствии лета. Туда лишь самые смелые едут. Так Вовкин папа римский сказал. Вовкин папа римский дальше был двуха раза. Он от Вовкой по мнению радиопередача говорил. Спрашивал, во вкусе живёт Вовка, по образу учится. Я равно как в области пресса выступлю. Чтобы мамуся невыгодный волновалась.

Утром пишущий эти строки вынул всё-таки книжки с сумки, положил тама бутерброды, лимон, будильник, сосуд равно футбольный мяч. Наверняка морских львов с годами навстречу — они любят медицинбол в носу вертеть. Мяч безвыгодный влезал во сумку. Пришлось издать воздух.

Наша мурка прогуливалась согласно столу. Я её равным образом сунул на сумку. Еле-еле всё поместилось.

Вот ваш покорнейший слуга поуже получи перроне. Свистит паровоз. Как бессчетно народу едет! Можно развалиться в что за нравиться поезд. В конце концов, дозволяется ввек пересесть.

Я влез на вагон, сел, идеже посвободней.

Напротив меня спала старушка. Потом со мной сел военный. Он сказал: «Привет соседям!» — равным образом разбудил старушку.

Старушка проснулась, спросила:

— Мы едем? — И сызнова уснула.

Поезд тронулся. Я подошёл ко окну. Вот выше- дом, наши белые занавески, наше бельё висит возьми дворе… Уж никак не заметно нашего дома. Мне получается раньше несколько страшно. Но сие только лишь сначала. А нет-нет да и колонна пошёл нимало быстро, ми однова пусть даже обрадованно стало! Ведь еду пишущий эти строки закалять характер!

Мне поперек середыша взирать на окно. Я заново сел.

— Тебя в духе зовут? — спросил военный.

— Саша, — сказал ваш покорнейший слуга только-только слышно.

— А зачем а бабенька спит?

— А который её знает!

— Куда маршрут держишь?

— Далеко…

— В гости?

— Угу…

— Надолго?

Он со мной разговаривал, по образу со взрослым, равным образом после сие аспидски понравился мне.

— На пару недель, — сказал моя персона серьёзно.

— Ну в чем дело? же, — сказал военный, — бог хоть неплохо.

Я спросил:

— Вы на Антарктиду?

— Пока нет; твоя милость во Антарктиду хочешь?

— Откуда вам знаете?

— Все хотят на Антарктиду.

— И аз многогрешный хочу.

— Ну во видишь!

— Видите ли… мы решил закаляться…

— Понимаю, — сказал военный, — спорт, коньки…

— Да нет…

— Теперь понимаю — куда глаза глядят пятёрки!

— Да нет, — сказал я, — Антарктида…

— Антарктида? — переспросил военный.

Военного неизвестно кто позвал представить на шашки. И симпатия ушёл во другое купе. Проснулась старушка.

— Не болтай ногами, — сказала старушка.

Я пошёл посмотреть, наравне играют во шашки.

Вдруг… пишущий эти строки малограмотный поверил ажно — против шла Мурка. А ваш покорный слуга равным образом забыл относительно неё! Как возлюбленная смогла вылезти с сумки?

Она побежала отворотти-поворотти — автор этих строк вслед за ней. Она забралась почти чью-то полку — автор как и в ту же минуту но полез перед полку.

— Мурка! — кричал я. — Мурка!

— Что вслед шум? — закричал проводник. — Почему на этом месте кошка?

— Это киска моя.

— С кем сей мальчик?

— Я из кошкой…

— С экой кошкой?

— С моей.

— Он из бабушкой едет, — сказал военный, — возлюбленная на этом месте близко на купе.

Проводник повёл меня торчмя ко старушке.

— Этот мальчоночек вместе с вами?

— Он из командиром, — сказала старушка.

— Антарктида… — вспомнил военный. — Всё ясно… Понимаете ли, на чём тогда дело: настоящий мальчишка решил помахать на Антарктиду. И вона некто взял не без; с лица кошку… И ещё что такое? твоя милость взял вместе с собой, мальчик?

— Лимон, — сказал я, — да ещё бутерброды…

— И поехал вынянчивать кровный характер?

— Какой безрадостный мальчик! — сказала старушка.

— Безобразие! — подтвердил проводник.

Потом неизвестно почему совершенно стали смеяться. Даже бабулька стала смеяться. У неё с очи ажно слёзы пошли. Я отнюдь не знал, почто безвыездно потребно мной смеются, да с прохладцей как и смеялся.

— Бери кошку, — сказал проводник. — Ты приехал. Вот она, твоя Антарктида!

Поезд остановился.

Неужели, думаю, Антарктида? Так скоро?

Мы сошли от поезда нате перрон. Меня посадили возьми приветственный маршрут равно повезли домой.

Друзья

В любом деле нужно оказываться в силах корпеть

У нас на школе открылась блок бокса. Туда записывали самых смелых. Подающих надежды. Я в тот же миг а пошёл записаться, благодаря тому что который издревле подавал надежды. Так целое ребята считали. После того по образу пишущий эти строки хотел Мишку отвесить удар равным образом промахнулся. И кулаком попал во стенку. И горбушка штукатурки отбил. Все тут-то удивились. «Вот эдак дал! — говорят. — Вот сие удар!» Я всё ходил со распухшей рукой да по всем статьям показывал: «Видишь? Вот у меня подзатыльник какой! Не выдерживает рука. А в таком случае я, пожалуй, равно стенку пробил бы!» — «Насквозь?» — удивлялись ребята.

С тех пор следовать мной пошла популярность сильнейшего. Даже за того, как бы связи прошла. И обнаруживать было нечего.

И вишь автор пришёл первым во секцию. И записался. И ещё ребята пришли. И Мишка равно как записался.

Начались занятия.

Я думал, нам разом наденут перчатки равным образом автор будем воевать кореш вместе с другом. Я во всем дам нокаут. Все скажут: «Вот сие боксёр!» А наставник скажет: «Эге, верно твоя милость чемпионом будешь! Надо тебе шоколад вяще есть. Мы попросим у государства, чтоб страна тебя безвозмездно кормило. Шоколадом да разными немного погодя сладостями. Раз ёбаный неслыханный дар божий появился».

Но тренак невыгодный дал перчаток. Он выстроил нас по мнению росту. Сказал: «Бокс — рукоделие серьёзное. Пусть постоянно об этом подумают. А даже если кто такой изо вам по-иному думает, так лакомиться что такое? стоянка несерьёзное дело, черт вместе с ним оный как ни в чем не бывало покинет зал».

Зал последняя ганшпуг в колеснице безграмотный покинул. Построились во пары. Как якобы бы невыгодный для единоборство пришли, а сверху паремия физкультуры. Потом разучивали двойка удара. Махали руками за воздуху. Иногда автотренер нас останавливал. Говорил, автор сих строк сикось-накость делаем. И начиналось сначала. Водан единожды тренак сказал кому-то:

— Вон там, на широченных штанах, ась? твоя милость делаешь?

Я окончательно безвыгодный думал, аюшки? сие мне, а инструктор ко ми подошёл да сказал, в чем дело? моя персона бью левой рукой наместо правой, на в таком случае пора как бы весь бьют всего только правой, да ой ли? запрещено оказываться внимательней.

Я обиделся равным образом никак не пришёл больше. Очень ми нужно, думал я, промышлять какой-то глупостью. С моим-то ударом! Когда автор этих строк стенку могу пробить. Очень ми всё сие нужно! Пусть Мишка после этого занимается. И другие. А ваш покорнейший слуга приду, если будут драться. Когда наденут перчатки. И тут-то наш брат посмотрим. Очень ми нужно без затей руками махать! Это напрямую смешно.

Я перестал шагать во секцию.

Только Мишку спрашивал:

— Каково? Всё руками машете?

Я всё смеялся надо Мишкой. Дразнил его. И всё спрашивал:

— Ну, каково?

А Мишка молчал. Иногда говорил:

— Никаково.

Однажды дьявол ми говорит:

— Завтра спарринг.

— Чего? — говорю.

— Приходи, — говорит, — лично увидишь. Спарринг — сие назидательный бой. Мы, на общем, отстаивать будем. То снедать работать. По-нашему так.

— Ну работай, работай, — автор этих строк говорю. — Зайду будущее ко вам, поработаем.

Захожу на секцию получай остальной день.

Тренер спрашивает:

— Ты откуда?

— Я, — говорю, — тогда записан.

— Ах, видишь оно что!

— Я на спарринг хочу.

— Ну! — сказал тренер.

— Ну да! — сказал я.

— Всё ясно, — говорит тренер.

Он икта ми перчатки. И Мишке клочок земли перчатки.

— Слишком твоя милость боевой, — сказал он.

Я сказал:

— Разве сие плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Очень даже.

Мы со Мишкой вышли получи и распишись ринг.

Я размахнулся равно по образу ударю! Но мимо. Я следующий единожды размахнулся — равно сам по себе упал. Значит, сызнова промахнулся.

Я смотрю возьми тренера. А инструктор говорит:

— Работай, работай!

Я встал равно вторично замахнулся, по образу снег возьми голову Мишка ми на правах стукнет! Я хотел его также стукнуть, а симпатия ми что трахнет во нос!

Я инда растопырки опустил. И безвыгодный пойму, на чём дело.

А наставник говорит:

— Работай, работай!

Мишка говорит тренеру:

— Мне со ним неинтересно работать.

Я разозлился, бери Мишку кинулся равно упал снова. Не ведь споткнулся, неграмотный ведь через удара.

— Нет, — говорит Мишка, — ваш покорнейший слуга из ним сидеть невыгодный буду. Он всё промежуток времени падает.

Я говорю:

— Я безграмотный всё эпоха падаю. Я ему дам сейчас!

А спирт ми на шнобель наравне даст снова!

И автор этих строк заново получи и распишись настил сел.

А Мишка сейчас перчатки снимает. И говорит:

— Нет, сие легко смехотворно ми вместе с ним работать. Он совершенно безграмотный может работать.

Я говорю:

— Ничего блистает своим отсутствием смешного… Я без дальних разговоров встану…

— Как хочешь, — говорит Мишка, — можешь равным образом никак не вставать, сие ни нате лепту неграмотный важно…

Пара пустяков

Как только лишь академический годочек кончился, цельный комната закачаешься дворе собрался. Обсуждали, что-нибудь будут в летнее время делать. Все всякая всячина говорили. А Володя сказал:

— Давайте Анне Петровне переписка напишем. Где кто такой будет, с того места напишет. О том, зачем увидел летом. Как провёл время.

Все закричали:

— Правильно! Правильно!

На томик да порешили.

Разъехались совершенно кто такой куда. виноградная лоза во деревню поехал. Он вслед за тем махом письмище написал — пяток страниц.

Он написал:

«Я во деревне спасал тонущих. Они весь остались довольны. Водан спасённый ми сказал: «Если б безграмотный ты, ваш покорный слуга бы утонул». А пишущий эти строки ему сказал: «Для меня сие два пустяков». А некто сказал: «А про меня отнюдь не ровня пустяков». Я сказал: «Конечно, чтобы тебя далеко не чета пустяков, а на меня двое пустяков». Он сказал: «Спасибо тебе большое». Я сказал: «Совсем безвыгодный после что, ибо что такое? на меня сие близнецы пустяков».

Я христос смертный полтинник тож сто. Даже, может быть, больше. А позднее они перестали тонуть, равным образом сберегать таким образом некого.

Тогда автор этих строк увидел лопнувший рельс. И остановил целехонький поезд. Люди выбежали с вагонов. Они обнимали меня равным образом хвалили. А многие целовали. Многие просили выше- адрес, равно ваш покорнейший слуга им давал личный адрес. Многие дали домашние адреса, равным образом ваш покорный слуга брал не без; удовольствием их адреса. Многие ми предлагали подарки, да мы сказал: «Только, прошу вас, безо этого». Многие меня фотографировали, со многими автор этих строк фотографировался, многие ми предлагали колесить неотложно а вместе с ними, однако бабушку мы малограмотный был в силах оставить. Я чай никак не предупредил её!

Потом аз многогрешный увидел брезжащийся дом. Он горел вовсю. А дыму было почем угодно. «Вперёд! — сказал моя особа своевольно себе. — Непременно со временем кто-нибудь есть!»

Кругом меня падали балки. Несколько жилье упало за спиной меня, а сколько-нибудь — впереди. Несколько жилье упало сбоку. Одна кильсон упала ми держи плечо. Две сиречь три балки упали вместе с другого бока. Пять домик упало ми лично в голову. Несколько жилье ещё эдак упало. Но пишущий эти строки отнюдь не обращал внимания. Я рыскал в области всему дому. Но никого, исключая кошки, после отнюдь не было. Я выбежал со кошкой получай улицу. Хозяева у себя были тут. В руках они держали арбузы. «Спасибо следовать Мурку, — сказали они. — Мы всего только зачем изо продмага». Они дали ми единолично арбуз. Потом всё-таки тушили дом…

Потом ваш покорный слуга увидел старушку. Она переходила улицу. Я не откладывая а пошёл ей навстречу. «Разрешите, пожалуйста, — сказал я, — свести вы сверху другую сторону». Я перевёл её получи ту сторону равным образом вернулся обратно. Подошли ещё старушки. Их как и аз многогрешный перевёл держи ту сторону. Некоторым старушкам отнюдь не нужно было в ту сторону. Но мы говорил: «Пожалуйста, автор этих строк переведу вам тама равно обратно. И вам снова-здорово будете возьми этой стороне».

Они весь говорили мне: «Если бы далеко не ты, наш брат далеко не перешли бы». А аз многогрешный говорил: «Для меня сие под масть пустяков».

Две или — или три старушки безграмотный хотели переходить. Они не мудрствуя лукаво сидели получи лавочке. И смотрели держи ту сторону. Когда мы спросил, никак не нужно ли им получи ту сторону, они сказали: «Нам тама далеко не нужно». А когда-никогда мы сказал, благодаря тому бы им неграмотный прогуляться, они сказали: «Действительно, с чего бы нам никак не прогуляться?» Я их всех перевёл получай ту сторону. Они после сели держи лавочку. Обратно они невыгодный хотели идти. Как ваш покорнейший слуга их ни упрашивал».

виноградная лоза бессчётно просто-напросто написал. Он был весть доволен своим письмом. И отправил цедулка согласно почте.

Потом летига кончилось. Начались занятия. На уроке благодать Петровна сказала:

— Очень многие прислали ми письма. Хорошие, интересные письма. Некоторые ваш покорнейший слуга вы прочту.

«Сейчас начнётся, — думал Клим. — В моём письме бессчетно геройских поступков. Все будут выхваливать меня да восхищаться».

Аннуша Петровна прочла беда сколько писем.

А его корреспонденция невыгодный прочла.

«Ну, тогда всё ясно, — подумал Клим. — Письмо во газету отправили. Там его напечатают. Может быть, полноте муж портрет. Все скажут: «Ой, сие он! Смотрите!» А ваш покорный слуга скажу: «Ну равным образом что такое? же? Для меня сие под лад пустяков».

А теперь ей запоздать воспрещается

Кто Валю малограмотный знает? Всегда опаздывает держи линейку. А тутовник против всякого чаяния вплоть до сигнала явилась.

Стоит одна, улыбается. Не шелохнётся, цыпки в соответствии с швам. Ждёт звука горна.

Удивляются ребята. Удивляется вожатый.

Только Валя далеко не удивляется.

Сегодня ей запоздниться нельзя.

Вчера возлюбленная помогала получи кухне.

Начистила целостный шайка картошки.

Сегодня ей награда вынесут!

«Козёл-баран»

У нас на школе поглощать задание пения. Мы затем небо и земля песни поём. Я весь люблю песни петь, лишь только слов моя особа подчас никак не знаю. Учить плетение словес никому неохота. Хорошо, от случая к случаю одновременно запомнишь. Только да не сделаете махом запомнишь?

Однажды Вовка пел песню. Он решительно слов неграмотный знал. Так возлюбленный пел кое-кто слова. Какие попало. И ни одна собака невыгодный заметил.

В одной песне мы также слов безграмотный знала. Учитель вызвал меня эту песню спеть. Я сказала учителю:

— Пожалуйста, аз многогрешный вы прошу погромче. А в таком случае ми неграмотный слышно будет.

А оборона себя думаю: «Он далеко не услышит, почто автор этих строк буду петь, а ваш покорный слуга буду драть козла что-нибудь попало».

Он посмотрел получи и распишись меня да сказал:

— С удовольствием! — И заиграл изумительный всю силу.

А пишущий эти строки на полутонах запела. Я пела двойка слова: «Козёл-баран». Только повод автор этих строк вы правы пела. А болтология были «козёл-баран».

Учитель безвыгодный остановил меня. Он никак не ес ми замечания. Только при случае автор этих строк приставать кончила, возлюбленный спросил:

— Хорошо было слышно?

— Хорошо, — говорю, — архи даже!

— А теперь, — говорит, — автор этих строк делать ход буду тихо. А твоя милость пой погромче. Только, пожалуйста, без участия козла. И не принимая во внимание барана, конечно…

Второклассники да старшеклассники

Второклассники были взволнованы. Они шумели. Вот единственный октябрёнок влез бери стульчак и, обращаясь для старшим, сказал:

— Вы наши шефы. Мы постоянно вы беда любим. И потому-то я вы хотим помочь. Вы плохо натёрли секс на коридоре. Он нимало невыгодный блестит. А дьявол надо сиять — сие с головы знает. Разрешите, пожалуйста, нам сие сделать. Натереть секс на коридоре, чтоб некто блестел.

Старшеклассники были ужас сконфужены. Они написали на стенгазету:

«Мы шестиклассники. Нам совестно вчерашних позорных минут. Мы переживаем. Мы плохо натёрли настил на коридоре. И наша сестра благодарны второму «А», тот или другой пришёл нам держи помощь. Но наш брат исправим свою ошибку. Мы на скором времени соберёмся равно совершенно вместе, по всем статьям коллективом, натрём павел накануне блеска. Пусть второклассники никак не беспокоятся. Всё короче сделано. Мы всё сделаем сами».

Но октябрята малограмотный стали ждать. Они натёрли павел во оный но день. А бери видоизмененный табель прочли стенгазету. И написали свою заметку.

«Мы, второклассники, извиняемся. Мы кроме разрешения натёрли пол. Не переживайте. Мы всё сделали сами».

Пятнадцать третьих

Все столпились рядом бильярда.

— Довольно исполнять легко так, — сказал он. — Я играю бери третье. К примеру, размазня дадут, либо компот, иначе говоря вслед за тем шоколад, неужли неграмотный животрепещуще что, ясно?

Всем было ясно. Стали играть.

К обеду спирт выиграл пятнадцать третьих.

Подали чай. Все кричали:

— Чай! Чай!

Даже шеф-повар сказал:

— Во по образу любят чай!

Он сразу выпил сам стакан, второй, третий, четвёртый…

— Стойте… — сказал он. — Сейчас… погодите…

Залпом симпатия уж положения риз неграмотный мог.

Все обступили его. Он сидел пред стаканами, нелегко вздыхал, говорил «погодите» да отпивал произвольный единожды согласно глотку.

Кругом шумели. Давали советы. Кто-то пощупал его живот.

— Живот безграмотный хватать, — сказал он, — нечестно…

Но чище симпатия ранее втемную никак не мог. Он стал бледен, таращил бельма да икал.

Позвали вожатого.

— Что из ним такое? — спросил вожатый.

— Да смотри чаю попил, — сказал кто-то.

С трудом его подняли со стула. Взяли почти руки. И повели.

Крути снежные вертя


Буря мглою арша кроет,
Вихри снежные крутя… —

орал автор бери поголовно дом.

Я отложил книжку во сторону да из выражением прочёл:


Кроя мглою бурю кроет,
Крути снежные вертя…

Что-то безвыгодный то. Я вторично начал снова:


Буря мглою…

Я забыл вдруг, что-то радиобуря кроет. Я стал беспокоиться да по малом времени вспомнил. Я круглым счетом обрадовался, что-то начал снова:

Буря кроет поднебесье мглоет…

МГЛОЕТ? Что сие такое? Мне следовательно отнюдь не до себе. Такого, по-моему, никак не было. Я поглядел во книжку. Ну беспричинно равным образом есть! МГЛОЕТА нету!

Я стал читать, смотря во книжку. Всё получалось по образу на книжке. Но в качестве кого всего пишущий эти строки закрыл книжку, автор сразу прочёл:


Утро воет твердь могилою…

Это было нимало неграмотный то. Я сие приёмом понял. Я денно и нощно вижу, в некоторых случаях невыгодный то. Но во чём шелковица дело, на конце концов? Почему ваш покорный слуга ни за что далеко не запомню?

— Не нужно зубрить, — сказал старший брат, — разберись, во чём немного погодя дело.

Я стал разбираться: значит, ветер покрывает небосвод своей мглою равно на так а миг крутит в чем дело? питаться силы снежные вихри.

Я закрыл книжку равно чётко прочёл:


Буря мглою небосклон кроет,
Вихри снежные крутя…

Больше моя персона далеко не ошибался

Дело безграмотный во том, который мы медицинбол безвыгодный поймал

Я по отношению ко всему пеночник неплохой. А тута вишь содеялось такое. Стою моя особа во воротах. Вдруг гляжу — Таня идёт.

Я приёмом вратарскую позу принял. И одной рукой защищаюсь с солнца.

И всё ради солнца вышло. Солнца-то далеко не было. Я через позы всё.

И здесь ми — бац! — автогол забили.

Я прыгнул — поздно.

На уроке Таня записку ми пишет: «Ты жуть шелом падаешь».

Ох равным образом разозлился я! Значит, моя персона только лишь падаю здорово, а вратарь, значит, мы никудышный? Не буду из ней разговаривать.

Целый месячишко вместе с ней отнюдь не разговаривал.

Через месячишко стал разговаривать. Ей равным образом ваша правда понравилось, во вкусе пишущий эти строки падал. Как на кино, говорит.

Зря ваш покорнейший слуга месяцочек вместе с ней безвыгодный разговаривал.

Пароход равным образом рысак

Когда ваш покорнейший слуга ходил во школу, во главный класс, автор этих строк любил иллюстрировать пароходы. Я во всем хвалился: смотри какие замечательные пароходы ваш покорный слуга могу рисовать!

И гляди как-то мы спросил одного мальчишку, может ли возлюбленный вообразить этакий а знаменательный пароход. Я тогда но нарисовал немаленький пароходище из трубами, всё что полагается. Потом ваш покорный слуга подрисовал множество синим карандашом, а красным карандашом — хоругвь получай мачте, равно получилось решительно хорошо: плывёт по части морю пароход, а сверху мачте у него развевается алый флаг.

Мальчишке понравился моего корабль, да некто ми сказал:

— Я могу тяжеловоз нарисовать.

И спирт нарисовал лошадь.

Эта выезженная была эдак недурственно нарисована, ась? ваш покорнейший слуга вяще отнюдь не хвалился своими пароходами, благодаря чего зачем такую тяжеловоз моя персона неграмотный сумел бы живописать никогда!

Абсолютно вероятно

— Ты заново завтракаешь для уроке?

Валя бегло спрятала фриштык на парту.

— Что будет, — сказал учитель, — разве всегда будут фриштыхать получи уроке?

Класс зашумел. Потому что-то весь круг хотел сказать, что-нибудь между тем будет.

Коля сказал:

— Будет бог смешно!

Миша сказал:

— Жеванье будет!

Марина сказала:

— Все сытые будут!

— А что безвыгодный будет? — спросил учитель.

Класс молчал. Чего невыгодный склифосовский — миздрюшка никак не знал.

Учитель хотел сделано самоуправно ответить, что нечаянно черт-те где крикнул:

— Урока безграмотный будет!

— Абсолютно верно! — сказал учитель.

Как моя персона встречал небывалый время

Новый годик во двунадесять часов приходил, а моя особа на сие период завсегда ранее спал. Прошло столько Новых годов! А автор ни одного далеко не видел. И матерь равно тётя Веруня встречали его, а автор этих строк спал. Я во всякое время засыпал на пороге Новым годом. А просыпался утром, да матерь ми дарила подарки да говорила: «Ну вот, Новый год!» Но я-то знал, что-нибудь возлюбленный под покровом ночи был. А безотлагательно его нету.

Я спрашивал маму:

— Ты его встретила?

Мама ми говорила:

— Встретила.

— И твоя милость его видела?

Мама смеялась.

— Конечно, видела!

— И понтифекс видел, равно тётя Вера?

Так ми больно было!

Я представлял себя Новый бадняк на важный шапке-ушанке да во валенках. Как держи новогодней открытке. В дюжина часов дьявол стучится во дверь. И его безвыездно встречают. Все обнимаются из ним, хлопают до плечу Новый годик равно говорят: «Наконец-то приехал!» Он вытаскивает изо мешка подарки, всё дарит, кому аюшки? надо, равно говорит: «Я спешу. Меня ждут на других квартирах». Все провожают его давно угла, следом возвращаются равным образом идут спать. Вот что-то около представлял моя особа себя Новый год.

Как старался пишущий эти строки безграмотный прикимарить на Новый год! И весь круг крата засыпал идеже попало. А просыпался денно и нощно во кровати. И близко были подарки.

Мой браток до тех пор меня встретил Новый год. Несмотря для то, который возлюбленный в дочери годится меня. Он гляди почто сделал. Чтоб безграмотный заснуть, спирт залез подина стол. Сначала дьявол там, конечно, заснул, а нет-нет да и до этого времени сели из-за стол, стало быть шумно. И возлюбленный с быстротою молнии проснулся. И вас знаете, зачем возлюбленный сказал мне? Он ми сказал:

— Его отнюдь не было.

— Как приблизительно безвыгодный было?! — сказал я.

— Очень просто.

— А твоя милость со временем неграмотный спал по-под столом? — спросил я.

— Вот ещё! — говорит Котька. — Бой часов был, сие верно. А Нового годы далеко не было. Как всего лишь до сей времени стали кричать: «С Новым годом!» — моя персона вылез.

— Кого а в этом случае вам встречали?

— Новый год, — говорит Котька.

— Как но беспричинно вас его встречали? Разве таково на жизни бывает? Если ты, например, меня встречаешь, ведь твоя милость видишь, сколько твоя милость меня встречаешь. А так вроде а твоя милость меня встречаешь, кабы твоя милость меня малограмотный встречаешь?

— Сам увидишь, — говорит Котька. — На намеченный годик увидишь. Никакого после Нового возраст невыгодный будет. Бой часов будет. А Нового возраст невыгодный будет.

— Наверно, твоя милость спал подина столом, — говорю, — равно чрез видение слышал брань часов. А Нового годы неграмотный видел.

— Я безграмотный спал, — говорит Котька.

— Значит, спал, — говорю, — единожды малограмотный видел.

— Ты самопроизвольно спал, — говорит Котька.

— Я-то спал, — говорю, — же твоя милость также спал. Только ваш покорный слуга спал во кровати, а твоя милость — перед столом. Лучше бы твоя милость контия спал во кровати.

— Я безграмотный спал, — говорит Котька.

— Почему а тут твоя милость его далеко не видел?

— Его безграмотный было, — говорит Котька.

— Ты несложно спал, — говорю, — вишь равно всё!

На этом выше- полемика закончился.

Он обиделся равным образом ушёл. И хоть бы возлюбленный сверху меня обиделся, всё непропорционально автор думал, сколько дьявол немного погодя спал равным образом малограмотный видел Нового лета со подарками.

Вот беспричинно мы себя представлял Новый год, когда-никогда был совершенно ещё маленький.

Друзья

Андрюша равно Славик друзья.

Они всё делают вместе. Когда Андрюша упал из веранды, Славик в свою очередь хотел бухнуть не без; веранды, чтоб доказать, в чем дело? некто истый друг.

Когда Славик пошёл награду школы во кино, в таком случае Андрюша в этом случае был со ним вместе.

А эпизодически они принесли во характеристический показатель кошку равно педагог спросил, кто такой изо них сие сделал, Андрюша сказал:

— Это Славик сделал.

А Славик сказал:

— Это всё Андрюша…

Так постоянно иногда

Мяч родной ваш покорный слуга у них отобрал. Потому в чем дело? пас мой. Кидаю пас на стену да самопроизвольно ловлю. Очень ми однако нужны! Хватит ми этой стенки. Вот аз многогрешный да ловлю пенка ото стенки. А Гога кричит:

— Смотрите-ка, симпатия самостоятельно вместе с собой играет!

Разве автор своевольно из собой играю? Я со стеной играю.

Пёс Катушка ко ми привязался, вкруг бегает, машет хвостом.

А Гога кричит:

— Ой, глядите, со Катушкой играет!

— Не аз многогрешный не без; Катушкой играю, а Катушка со мной играет.

И продолжаю играть.

Играю себя да играю.

Вдруг пёс Катушка — цап мячик! — равно всё…

Превратился мячик во лепёшку.

А Гога орёт:

— Так спокон века бывает!

Врёт, наверное…

Кисель

Одному пионеру на пионерный содружество мамулечка привезла кисель. Она привезла его на маленьком жбанчике.

Надо сказать, симпатия легкомысленно привезла. Там изумительно кормили. Четыре раза. И, во общем, поджопник был совершенно ни ко чему.

Но крат возлюбленная привезла его, сын взял кисель, ради матерь отнюдь не обидеть. И обещал несомненно съесть. Чтоб ко учебному году поправиться.

Этот мальчик, его звали Федя, был добрый. Он взял данный жбанчик, принёс для ребятам равно напрямик сказал:

— Кому надлежит кисель?

Но ребята всё-таки были сыты. Они ему напрямик сказали:

— Мы отнюдь не хотим.

Тогда симпатия стал думать, несравнимо подевать кисель, однажды литоринх этак получилось. Но возлюбленный синь порох никак не дым придумать. Поставил жбанчик нате тумбочку. А самостоятельно пошёл прогуляться.

Он гулял, бегал, поужинал.

А вечере симпатия пошёл спать.

Перед сном подумал что касается жбанчике. Но безвыгодный надолго. Он живо уснул.

Ночью проснулся, опять двадцать пять видит — жбанчик. Что делать? Не выливать а кисель!

Тогда дьявол решил: «Днём нас кормят. А в ночное время безграмотный кормят. Вот самое эпоха схлебнуть кисель!»

Он маленько отпил изо жбанчика. И разбудил соседа.

Тот, правда, далеко не понял, на чём дело. Но выпил всё остальное.

После сего и оный и другой заснули.

А для учебному году поправились.

Больные

— У тебя хотя ножища болит?

— Никакая ножища у меня неграмотный болит! А у тебя во животе что правда колет?

— Ничего у меня во животе безграмотный колет. Ловко наша сестра со тобой во классе остались!

— Ребята немедленно после этого получи и распишись физкультуре прыгают, а автор не без; тобой сидим — красота!

— Эх, славно несложно круглым счетом сидеть!.. Давай вследствие парту прыгать!

Вязальщик

Конечно, вас удивитесь. благодаря этому что-нибудь аз многогрешный мальчик… да малограмотный во этом дело. ремесло на том, аюшки? моя особа вязать умею. Меня бабусенька научила. Я лично себя шапочку к катка связал.

Так вот. Надо мной до сей времени усмехаться стали:

— Эх ты, девчонка! Это всего лишь девчонки вяжут! А мальчишки безвыгодный вяжут! Эх ты!..

Очень ми вломно было. Кому приятно, когда-когда тебя дразнят. Я пробовал ажно отказываться. Уверял, сколько никак не умею вязать. Ну только-только неграмотный плачу! Но Шурик видел, наравне автор вязал. Он ко ми приходил да видел. Он ми говорит:

— Не ври! Я видел!

Стали меня подзывать вязальщиком.

— Вон вязальщик пришёл!.. Эй, вязальщик! Вязальщик пришёл!..

Представляете, каковой ужас?!

Но автор этих строк вязать продолжал. Всё непропорционально так-таки дразнят! Лучше быстро возобновлять вязать. И бабулька говорит:

— Ты вяжи, вяжи, а в таком случае тебя без толку дразнят.

Связал мы себя свитер. Такой жёлтый кофта от полосками. Полоски зелёные. Очень красиво. Правда, бабуня помогла. Но во основном аз многогрешный всё непосредственно связал.

Прихожу на этом свитере во класс.

Ребята увидели свитер. И далеко не дразнят. А всего только смотрят.

Потом Шурик беспричинно говорит:

— Вот сие свитер!..

И Мишка тоже:

— Вот сие свитер!..

Я безграмотный выдержал, говорю:

— Сам связал!

— Да ну? — удивились ребята.

— Уж что-что, — говорю, — а вязать автор умею.

Смотрят ребята возьми свитер. Нравится им свитер.

Никто стрела-змея неграмотный дразнит, конечно. Чего контия туточки дразнить. Вязальщиком взяться ничуть никак не плохо. Это по всем статьям следовательно ясно.

Я смотрю на отверстие

Я жду окончания урока. Смотрю со двора на окошко класса. Мой папаня игра стоит свеч у доски, в некоторой степени пишет.

Я вижу круглый класс. Вон сидит пухлый мальчишка. Я вижу, по образу симпатия лезет во парту, берёт булку да суёт во рот. Правда, хала далеко не жуть большая, да в духе был в состоянии спирт её поместить всю на рот? Это жуть меня удивило. Он аж никак не смотрит нате папу. Он смотрит неизвестно куда на сторону равно всё жуёт равно жуёт.

Вон красно-желтый стучит крышкой парты. Он стучит никак не приблизительно воеже сильно, так автор слышу стук…

Вон скорчил рожу мальчишка, впоследствии снег в голову запел. Поёт симпатия малограмотный весть громко, хотя моя персона слышу, в качестве кого дьявол поёт:


С моей родною конницей
Связался моя особа навек…

А папа римский достаточно ко ним спиной. Но доске черт знает что пишет. Он отнюдь не слышит, наверное, ни стука, ни песни, невыгодный видит, на правах ботелый ест булку…

Мальчишка поёт всё громче:


С моей родною конницей
Связался автор навек…

Вот батя кончил писать. Он повернулся для классу. Убрал со лба волосы. Положил мел.

Стук да колоратура прекратились.

Только тучный мальчишка жуёт. Он неграмотный может завинтить свою булку. Ещё бы! Правда, слойка никак не адски большая, так за единый вздох её невыгодный сжуёшь.

— Вы поняли? — говорит папа.

— Поняли! — кричит толстяк. Он приблизительно ась? сжевал свою булку.

Я никак не думаю, с тем дьявол понял. Он фактически сносно далеко не слышал. Он совершенно безграмотный смотрел нате доску.

— Все списали? — говорит папа.

— Все! — кричит грузный мальчишка. Хотя возлюбленный ни аза малограмотный списал. Я а видел.

— Запишите вопрос в дом.

Папа диктует задание. Но записывают неграмотный все. Я а вижу, кто именно записывает, а кто именно неграмотный записывает.

Я отхожу ото окна. Мне безвыгодный хочется, чтоб меня папочка увидел. Не знаю сам по себе почему.

Сейчас хорэ звонок, папа римский выйдет.

Я жду папу неподалёку дверей. Я то и дело семо прихожу. Жду тогда папу. И наша сестра от ним идём домой. Правда, дворец выше- в противность школы. Но в чем дело? ж изо этого? Так а другая там ми равным образом папе.

Скоро да пишущий эти строки пойду на школу. Неужели равно пишущий эти строки правильно в такой мере но отнюдь не буду вслушиваться учителя, а всего-навсего буду тарабанить крышкой парты да во приближенно получи и распишись уроке пихать булку во клюв да заливаться песни?

Нет, ни следовать зачем получи и распишись свете!

А видишь равным образом папа!

Мы из ним обнимаемся. И сообща идём домой.

Тыква во сундуке

Вы видели мою тыкву? Не видели? Я её самовольно вырастил. И невыгодный где-нибудь, а у нас получи и распишись балконе, во старом бабушкином сундуке.

Насыпал ваш покорнейший слуга во мичман земли. Оторвал крышку. Посадил тама семена, да у меня патиссон выросла. Я по всем статьям гостям тыкву показывал. Удивляются весь равным образом руками машут. Шутка ли, во сундуке тыква?! На выставку, говорят, её надо. В Москву. Пусть видят, какие у нас растут тыквы!

Я этой тыквой жуть гордился. Я зыркалки из неё невыгодный спускал.

— Смотри, наравне выросла! — кричу маме. — Вчера возлюбленная не в подобный мере была, замечаешь?

Это ми казалось, что якобы симпатия вслед за Никта выросла. Иногда ми напротив казалось — на правах личиной возлюбленная не в подобный мере стала. Хотя сего бытовать казаться неграмотный могло.

Я всё мечтал что до выставке. Как автор повезу свою тыкву малограмотный выставку. Скажу: «Вот моя особа вырастил тыкву! В сундуке!» Мне скажут: «Какая прелесть! Неужели симпатия во сундуке росла? Такой тыквы у нас ещё невыгодный было! Давайте семо вашу тыкву». Положат её сверху полочку, прибьют рядом дощечку. А получи и распишись дощечке напишут: «Сундучная тыква», благодаря чего что такое? возлюбленная на сундуке росла. А около моя фамилия. Потому который автор этих строк её вырастил. И может быть, дадут премию.

Я всё рассуждал относительно тыкве. Всё поливал её. И всё спрашивал папу равным образом маму, точно ли автор этих строк ращу тыкву. Зато папа римский невыгодный был способным в рассуждении тыкве слышать.

— Надоела мне, — говорит, — ваша тыква. Она меня прямо-таки не без; ума сведёт. Всё срок токмо по части ней разговоры. Я прихожу вместе с работы. Мне руки чешутся отдохнуть, почитать… А ко ми лезут от этой тыквой!.. Я прошу отбросить меня во покое!

Он уходил на свою комнату равным образом запирался получи ключ.

Со всеми мы говорил по части тыкве. Засыпал ваш покорный слуга от мыслями по части тыкве. Просыпался не без; мыслями в отношении тыкве. Снились ми сундуки да тыквы.

Решил всё соседушка Алька.

— Что это? — спросил он. — Тыква?

— Конечно, — сказал я, — а твоя милость что такое? думал?

— Я думал, — сказал он, — что-нибудь сие орех.

— Какой орех?! — возмутился я.

— Какая а сие тыква?

Он привёл меня в пришкольный участок. Вот в дальнейшем моя особа увидел тыквы! Это были громадные тыквы. Десятки тыкв.

— Сами вырастили, — сказал Алька.

Стыдно ми было после свою тыкву. Но ваш покорнейший слуга сказал:

— Моя горлянка — сундучная. Я её во сундуке растил!

Птичка

Вышел автор этих строк бери перемене вот двор. Погода чудесная. Ветра нет. Дождя нет. Снега нет. Только солнышко светит.

Вдруг вижу, крадётся неизвестно куда кошка. Куда, думаю, киска крадётся? Любопытно ми стало. И пишущий эти строки с величайшими предосторожностями ради кошкой пошёл. Вдруг киска — прыг! Гляжу, у неё во зубах птичка. Воробышек. Я брать кошку ради очередь да держу.

— А ну, отдай птичку! — кричу. — Сейчас а отдай!

Отпустила усатый друг птичку — равно бежать.

Принёс аз многогрешный птичку на класс.

Кусочек хвоста у неё оторван.

Все окружили меня, кричат:

— Глядите, птичка! Живая птичка!

Учитель говорит:

— Кошки птичек вслед за зёв хватают. А на этом месте подфартнуло твоей птичке. Кошка ей всего отход повредила.

Просят меня подержать дать. Но автор её никому неграмотный дал. Птички далеко не любят, при случае их держат.

Положил моя особа птичку нате подоконник. Обернулся, а птички нет. Ребята кричат:

— Лови! Лови!

Улетела птичка.

Но ваш покорный слуга безвыгодный горевал. Ведь аз многогрешный сын божий её. А сие самое главное.

Коньки купили малограмотный даром

Я безграмотный умел получай коньках кататься. И они лежали получи чердаке. И наверное, ржавели.

Я бог хотел вышколиться кататься. У нас в дворе всегда умеют кататься. Даже миниатюрный Шурик умеет. Мне было как не стыдно иссякнуть из коньками. Все греготать будут. Пусть олигодон паче слапы ржавеют!

Однажды папашка сказал мне:

— Коньки аз многогрешный тебе купил напрасно!

И сие было справедливо. Я взял коньки, виргата их да вышел нет слов двор. Каток был полон. Кто-то смеялся.

«Начинается!» — подумал я.

Но шиш малограмотный начиналось. Меня ноне безграмотный замечали. Я вышел получи лёд равно упал для спину.

«Сейчас начнётся», — подумал я.

С трудом поднялся. Мне было хоть в гроб ложись останавливаться возьми льду. Я безграмотный двигался от места. Но самое удивительное было то, в чем дело? никто, ни чуточки миздрюшка никак не смеялся, отнюдь не показывал держи меня пальцем, а, наоборот, Марина Кошкина подбежала ко ми равным образом сказала:

— Дай руку!

И хоть бы моя особа упал ещё банан раза, а всё равняется был доволен. И аз многогрешный сказал Маше Кошкиной:

— Спасибо, Маша! Ты научила меня кататься.

А возлюбленная сказала:

— Ой, что-нибудь ты, почто ты, моя особа лишь только тебя держала вслед за руку.

В шкафу

Перед уроком аз многогрешный на поставец залез. Я хотел промяукать с шкафа. Подумают, кошка, а сие я.

Сидел на шкафу, ждал основные положения урока равно никак не заметил сам, в качестве кого уснул.

Просыпаюсь — на классе тихо. Смотрю на щёлочку — ни живой души нет. Толкнул дверь, а симпатия закрыта. Значит, пишущий эти строки поголовно паремия проспал. Все до дому ушли, равным образом меня на шкафу заперли.

Душно на шкафу да темно, как бы ночью. Мне таким образом страшно, ваш покорный слуга стал кричать:

— Э-э-э! Я на шкафу! Помогите!

Прислушался — согласие кругом.

Я опять:

— О! Товарищи! Я во шкафу сижу!

Слышу чьи-то шаги. Идёт кто-то.

— Кто на этом месте горланит?

Я враз узнал тётю Нюшу, уборщицу.

Я обрадовался, кричу:

— Тётя Нюша, мы здесь!

— Где ты, родименький?

— В шкафу я! В шкафу!

— Как а ты, милый, тама забрался?

— Я во шкафу, бабуся!

— Так стрела-змея слышу, что такое? твоя милость во шкафу. Так что-что твоя милость хочешь?

— Меня заперли на шкаф. Ой, бабуся!

Ушла тётя Нюша. Опять тишина. Наверное, вслед ключом ушла.

Опять шаги. Слышу звук Пал Палыча. Пал Палыч — выше- завуч…

Пал Палыч постучал на шкап пальцем.

— Там недостает никого, — сказал Пал Палыч.

— Как но нет. Есть, — сказала тётя Нюша.

— Ну идеже но он? — сказал Пал Палыч равным образом постучал ещё единовременно по части шкафу.

Я испугался, который совершенно уйдут, пишущий эти строки останусь во шкафу, да из всех сил крикнул:

— Я здесь!

— Кто ты? — спросил Пал Палыч.

— Я… Цыпкин…

— Зачем твоя милость тама забрался, Цыпкин?

— Меня заперли… Я невыгодный забрался…

— Гм… Его заперли! А дьявол отнюдь не забрался! Видали? Какие волшебники на нашей школе! Они безграмотный забираются на шкаф, на так срок на правах их запирают на шкафу. Чудес никак не бывает, слышишь, Цыпкин?

— Слышу…

— Ты издавна тама сидишь? — спросил Пал Палыч.

— Не знаю…

— Найдите ключ, — сказал Пал Палыч. — Быстро.

Тётя Нюша пошла вслед за ключом, а Пал Палыч остался. Он сел недалеко получи стульчик равно стал ждать. Я видел насквозь щёлку его лицо. Он был ужас сердитый. Он закурил равно сказал:

— Ну! Вот прежде ась? доводит шалость! Ты ми не за страх скажи: вследствие этого твоя милость на шкафу?

Мне куда желательно сойти изо шкафа. Откроют шкаф, а меня вслед за тем нет. Как будто бы бы автор этих строк с годами равно никак не был. Меня спросят: «Ты был на шкафу?» Я скажу: «Не был». Мне скажут: «А кто такой со временем был?» Я скажу: «Не знаю».

Но как-никак этак всего лишь на сказках бывает! Наверняка будущие времена маму вызовут… Ваш сын, скажут, во рундук залез, всё-таки уроки со временем спал, да всё такое… Как как ми тута сподручно спать! Ноги ломит, хребет болит. Одно мученье! Что было ми отвечать?

Я молчал.

— Ты темпераментный там? — спросил Пал Палыч.

— Живой…

— Ну сиди, быстро откроют…

— Я сижу…

— Так… — сказал Пал Палыч. — Так твоя милость ответишь мне, вследствие этого твоя милость залез на настоящий шкаф?

Я молчал.

Вдруг пишущий эти строки услышал баритон директора. Он шёл в соответствии с коридору:

— Кто? Цыпкин? В шкафу? Почему?

Мне вдругорядь захотелось исчезнуть.

Директор спросил:

— Цыпкин, ты?

Я горестно вздохнул. Я не мудрствуя лукаво ранее безграмотный был в силах отвечать.

Тётя Нюша сказала:

— Ключ унёс атаман класса.

— Взломайте дверь, — сказал директор.

Я почувствовал, как бы ломают дверь, — поставец затрясся, автор стукнулся очень лбом. Я боялся, что-нибудь поставец упадёт, да заплакал. Руками упёрся во стенки шкафа, и, рано или поздно портун поддалась равно открылась, пишущий эти строки продолжал согласно правилам этак а стоять.

— Ну, выходи, — сказал директор. — И объясни нам, что-нибудь сие значит.

Я неграмотный двинулся вместе с места. Мне было страшно.

— Почему возлюбленный стоит? — спросил директор.

Меня вытащили изо шкафа.

Я всё момент молчал.

Я безграмотный знал, ась? сказать.

Я хотел опять-таки лишь мяукнуть. Но в духе ваш покорнейший слуга сказал бы об этом…

Секрет

У нас с девчонок секреты. Мы ни вслед за что такое? в свете безграмотный доверяем им домашние секреты. Они до всему свету могут дать волю языку любую тайну. Даже самую важную государственную тайну они могут разболтать. Хорошо, зачем им сего безвыгодный доверяют!

У нас, правда, в отлучке таких важных секретов, отколе нам жениться их! Так ты да я их самочки придумали. У нас был такого склада секрет: автор зарыли на лумп пару пулек равным образом никому отнюдь не сказали об этом. Был ещё секрет: наша сестра собирали гвозди. Например, пишущий эти строки собрал двадцать пятью самых разных гвоздей, только кто именно знал об этом? Никто! Я никому отнюдь не проболтался. Сами понимаете, в духе нам бедственно приходилось! Через наши шуршалки как бабка прошептала столько секретов, аюшки? аз многогрешный аж малограмотный помню, как их было. И ни одна девчонка невыгодный узнала ничего. Они ходили да косились получай нас, неодинаковые кривляки, да только лишь в отношении книжка равно думали, дай тебе выудить у нас наши тайны. Хотя они у нас ни разу ни что до чём неграмотный спрашивали, а как-никак сие синь порох далеко не значит! До ась? хитрые всё-таки!

А вчерашний день пишущий эти строки хожу соответственно двору из нашей тайной, не без; нашим новым замечательным секретом да сразу вижу Ирку. Я прошёл мимо серия раз, да симпатия получи и распишись меня покосилась.

Я ещё походил согласно двору, а впоследствии подошёл для ней да неслышно вздохнул. Я преднамеренно легохонько вздохнул, с целью симпатия неграмотный подумала, что такое? ваш покорный слуга с умыслом вздохнул.

Я ещё раза двоечка вздохнул, возлюбленная заново только лишь покосилась, да всё. Тогда автор перестал вздыхать, раз в год по обещанию никакого с сего толку нету, равным образом говорю:

— Если бы твоя милость знала, ась? ваш покорный слуга знаю, твоя милость бы лично здесь, в месте, провалилась.

Она заново покосилась возьми меня да говорит:

— Не беспокойся, — отвечает, — далеко не провалюсь, что бы твоя милость самостоятельно неграмотный провалился.

— А мне-то чего, — говорю, — проваливаться, мне-то нет причины проваливаться, единовременно ваш покорный слуга тайну знаю.

— Тайну? — говорит. — Какую тайну?

Смотрит нате меня равно ждёт, когда-никогда ваш покорный слуга ей начну передавать ради тайну.

А моя персона говорю:

— Тайна убирать тайна, да безграмотный ради того симпатия существует, дай тебе в одни руки эту тайну разбалтывать.

Она по неизвестной причине разозлилась да говорит:

— Тогда вали отселе со своими тайнами!

— Ха, — говорю, — гляди ещё невыгодный хватало! Твой сахн это, что-то ли?

Мне непосредственно уморительно ажно стало. Вот так-таки вплоть до ась? докатились!

Мы постояли, постояли, позднее вижу — возлюбленная паки косится.

Я есть вид, в чем дело? ретироваться собрался. И говорю:

— Ладно. Тайна около ми останется. — И усмехнулся так, чтоб симпатия поняла, что-нибудь сие значит.

Она голову ажно ко ми отнюдь не повернула да говорит:

— Нету у тебя дерьмовый тайны. Если у тебя какая-нибудь загадка была бы, твоя милость бы давненько еще рассказал, а присест твоя милость невыгодный рассказываешь, значит, ни ложки такого нету.

Что, думаю, возлюбленная такое говорит? Ерунду какую-то! Но, прямолинейно говоря, моя персона сколько-нибудь растерялся. И правда, тем неграмотный менее могут ми безвыгодный поверить, что такое? у меня вкушать какая-то тайна, раз, не считая меня, ноль без палочки неграмотный знает по отношению ней. У меня во голове здравия желаем всё перемешалось. Но моя персона есть вид, ась? у меня дальше синь порох безграмотный перемешалось, равно говорю:

— Очень жалко, сколько тебе питать доверие нельзя. А ведь бы моя особа тебе всё рассказал. Но твоя милость можешь очутиться предательницей…

И тута аз многогрешный вижу, симпатия ещё в меня одним глазом косится.

Я говорю:

— Дело здесь непростое, твоя милость это, надеюсь, изумительно понимаешь, равным образом оскорбиться по части всякому поводу, автор этих строк думаю, никак не стоит, тем сильнее неравно бы сие был никак не секрет, а который-нибудь пустяк, да разве бы пишущий эти строки тебя знал получше…

Говорил моя персона протяжно равным образом много. Почему-то у меня такое похоть появилось — век равным образом бессчетно говорить. Когда ваш покорный слуга кончил, её близко отнюдь не было.

Она плакала, прислонившись для стене. Её закорки дрожали. Я слышал всхлипыванья.

Я одновременно понял, что-нибудь симпатия ни ради который держи свете неграмотный может очутиться предательницей. Она на правах раз в год по обещанию оный человек, которому бестревожно не запрещается всё доверить. Я сие вмиг понял.

— Видишь ли… — сказал я, — кабы ты… дашь слово… равно поклянёшься…

И ваш покорнейший слуга ей рассказал вполне секрет.

На остальной число меня били.

Она разболтала всем…

Но самое краеугольный камень было безвыгодный то, зачем Ирка оказалась предательницей, малограмотный то, аюшки? тайна мадридского двора был раскрыт, а то, зачем следом наш брат далеко не могли взять из потолка ни одного нового секрета, какое количество пишущий сии строки ни старались.

Мы играем на Антарктиду

Мама бог знает куда ушла с дому. И автор сих строк остались одни. И нам из чего можно заключить скучно.

Мы перевернули стол. Натянули бери ножки стола одеяло. И получилась палатка. Словно я на Антарктиде. Там, идеже безотлагательно отечественный папа.

Мы не без; Витькой влезли во палатку.

Мы были ахти довольны, сколько видишь автор сих строк вместе с Витькой сидим на палатке, добро бы да отнюдь не во Антарктиде, же вроде так сказать бы на Антарктиде, равно окрест нас льды да ветер. Но нам поперек середыша пребывать во палатке.

Витька сказал:

— Зимовщики никак не сидят в такой мере всё период на палатке. Они, наверное, что-нибудь делают.

— Наверняка, — сказал я, — они ловят китов, тюленей равным образом что-нибудь ещё делают. Конечно, они безвыгодный сидят таково всё время!

Вдруг моя персона увидел нашу кошку. Я закричал:

— Вот тюлень!

— Ура! — крикнул Витька. — Хватай его! — Он равным образом увидел кошку.

Кошка шла нам навстречу. Потом остановилась. Внимательно посмотрела получи нас. И побежала обратно. Ей безграмотный желательно присутствовать тюленем. Она хотела оказываться кошкой. Я сие одновременно понял. Но почто наша сестра могли поделать! Мы ничто неграмотный могли поделать. Надо но нам подхватывать кого-то! Я побежал, споткнулся, упал, поднялся, да кошки поуже нигде малограмотный было.

— Она здесь! — орал Витька. — Беги сюда!

Из-под кровати торчали Витькины ноги.

Я полез почти кровать. Там было невразумительно равно пыльно. Но кошки затем безграмотный было.

— Я вылезаю, — сказал я. — Здесь кошки нет.

— Здесь она, — доказывал Витька. — Я видел, возлюбленная побежала сюда.

Я вылез огульно запыленный равным образом стал чихать. Витька всё подо кроватью возился.

— Она там, — твердил Витька.

— Ну равным образом пусть, — сказал я. — Я тама далеко не полезу. Я единый часочек с годами сидел. С меня хватит.

— Подумаешь! — сказал Витька. — А я?! Я значительнее тебя тогда лазаю.

Наконец Витька в свою очередь вылез.

— Вот она! — крикнул я.

Кошка сидела нате кровати.

Я символически было её никак не схватил ради хвост, же Витька толкнул меня, мурка прыг — равным образом для шкаф! Попробуй её достань со шкафа!

— Какой а сие тюлень, — сказал я. — Тюлень будто может просиживать бери шкафу?

— Пусть сие короче пингвин, — сказал Витька. — Как как бы симпатия сидит получи льдине. Давай будем лгать да кричать. Он в то время испугается. И со шкафа прыгнет. На сей единожды пишущий сии строки пингвина схватим.

Мы стали надсаживать горло да посвистывать что-то принимать мочи. Я, правда, подсвистывать никак не умею. Свистел всего лишь Витька. Зато моя особа орал закачаешься всё горло. Чуть никак не охрип.

А пингвин якобы невыгодный слышит. Очень вороватый пингвин. Притаился немного погодя равным образом сидит.

— Давай, — говорю, — во него что-нибудь кинем. Ну, добро бы бы подушку кинем.

Кинули автор сих строк сверху шкап подушку.

А кисуля оттеда безвыгодный прыгнула.

Тогда пишущий сии строки получай сервант закинули ещё три подушки, мамино пальто, совершенно мамины платья, папины лыжи, кастрюльку, папины равно мамины свои туфли, счета книг да ещё несть всего. А кисонька оттоле безграмотный прыгнула.

— Может быть, её отсутствует держи шкафу? — сказал я.

— Там она, — сказал Витька.

— Как а там, однажды её после этого нет?

— Не знаю! — говорит Витька.

Витька принёс тазик из вплавь да поставил его у шкафа. Если вздумает киса со шкафа прыгнуть, допустим непосредственно на тазик прыгает. Пингвины любят на воду нырять.

Мы ещё что-то покидали получай шкаф. Подождали — никак не прыгнет ли? Потом подставили для шкафу стол, для верстак стул, получи дифрос чемоданишко равно сверху сервант полезли.

А вслед за тем кошки нет.

Исчезла кошка. Неизвестно куда.

Стал Витька со шкафа лупиться равным образом по прямой во шайка плюхнулся. Воду разлил в области всей комнате.

Тут маманюшка входит. А следовать ней наша кошка. Она, видимо, на форточку прыгнула.

Мама всплеснула руками равным образом говорит:

— Что в этом месте происходит?

Витька таково равно остался во тазу сидеть. До того напугался.

— До в чем дело? удивительно, — говорит мама, — что-то не дозволяется их прекратить одних получи минутку. Нужно а отчудить такое!

Нам, конечно, пришлось удалять всё самим. И ажно половая принадлежность мыть. А мурка мирово ходила вокруг. И посматривала сверху нас от таким видом, по образу лже- бы собиралась сказать: «Вот, будете знать, ась? ваш покорнейший слуга кошка. А неграмотный морской заяц да невыгодный пингвин».

Через месяцочек приехал выше- папа. Он рассказал нам оборона Антарктиду, относительно смелых полярников, ради их большую работу, равно нам было беда смешно, в чем дело? автор сих строк думали, якобы зимовщики исключительно равно делают, что-то ловят немного погодя разных китов да тюленей…

Но я никому никак не сказали об том, который автор сих строк думали.

Про металлолом

Толик вёз до улице старую заржавленную кровать. А Мария везла анахронический заржавый якорь.

Они везут сие во школу, потому как — металлолом.

Толик говорит:

— В моей кровати весу больше, нежели во твоём дурацком якоре. Значит, автор этих строк более тебя собрал.

Мария говорит:

— Это ещё неизвестно. Мой верпанкер всё полный, а сексодром твоя надутая.

Толик хоть остановился.

— Как сие в таком случае глотать надутая?

— Очень просто: моего котва сплошной, а постель у тебя неграмотный сплошная.

— А какая но у меня кровать? — говорит Толик.

Мария равным образом остановилась да говорит:

— У тебя сексодром надутая.

— Глупости какие! — говорит Толик. — Как сие может такое быть, ась? она, мячик что-нибудь ли?

— Она никак не мячик, — говорит Маша, — хотя тем далеко не поменьше возлюбленная надутая. Вот сии железки, они все же в середке пустые. А плехт мои полный в середке полный. Он невыгодный надутый, разве твоя милость хочешь знать!

— Ржавый твой якорь! — говорит Толик.

— Надутая твоя кровать! — говорит Маша.

— С разбитого корабля твой якорь! — говорит Толик.

В сие момент шла мимо старушка. Она несла во сумке бананы. Старушка от бананами говорит:

— Положите ваш брат получай сексодром данный якорь. И вообще всё сие тащите.

Но Толик сказал:

— Это выше- металлолом.

И Марианна сказала:

— Это мои металлолом.

— Ах, во оно что! — сказала старушка. — Я сего да безвыгодный знала. — И возлюбленная ушла.

А Толик от Машей спервоначала удивились, с чего круглым счетом сказала старушка, а впоследствии удивились, благодаря этому они где-то сказали старушке, вследствие чего почто отнюдь не важно, чья сие шконцы да откуда якорь. Потому сколько сие на всех.

И они этак да сделали, наравне им сказала старушка из бананами.

Как аз многогрешный всех обмануть хотел

Мне насчет сие дать огласку инда безграмотный хочется. Но ваш покорнейший слуга всё-таки расскажу. Все думали, моя особа равно то правда больной, а однобокость у меня был малограмотный настоящий. Это моя особа промокашку по-под щёку подсунул, гляди щечка равным образом раздулась. И ещё гримасу состроил — вот, мол, наравне моляр у меня болит! И мычу слегка; сие мы всё намеренно сделал, чтоб паремия безграмотный спросили. И Анюра Петровна поверила мне. И ребята поверили. Все жалели меня, переживали. А автор делал вид, в чем дело? ми куда больно.

Анночка Петровна сказала:

— Иди домой. Раз у тебя что-то около зубочек болит.

Но ми ко дворам отнюдь безвыгодный хотелось. Языком промокашку в рту катаю да думаю: «Здорово обманул пишущий эти строки всех!»

Вдруг Танька Ведёркина равно как заорёт:

— Ой, смотрите, односторонность у него в видоизмененный стороне!

Как тётя Фрося разрешила прение

Заспорили закачаешься дворе ребята, который вяще всех загорел после лето.

— Я вяще всех загорел, — сказал Вова.

— Нет, я, — сказал Петя.

— У тебя лопухи белые, — сказал Вова.

— Уши далеко не во счёт, — сказал Петя, — пишущий эти строки на шляпе ходил.

— Нет, во счёт! Ты безо ушей загорал, а пишущий эти строки с из ушами! Значит, моя особа более всех загорел. Кого хочешь спроси.

Спросили Лёшу.

— Больше всех автор загорел, — сказал Лёша.

— Ты никак не загорелый, а грязный.

— Сами ваш брат грязные!

— Кого хочешь спроси, и оный и другой скажет: твоя милость грязный.

Спросили Алика.

— Больше всех моя особа загорел, — сказал Алик.

А тётя Фрося сказала:

— Какие вас однако загорелые!

И миздрюшка чище пререкаться далеко не стал.

Чего наудачу спорить!

Кому что-то эка

Танька ничему отнюдь не удивляется. Она спокон века говорит: «Вот быстро невыгодный удивительно!» — хоть коли случается равным образом удивительно. Я вчерашний день нате глазах у всех перепрыгнул сквозь такую лужу… Никто неграмотный был в состоянии перепрыгнуть, а мы перепрыгнул! Все удивились, за исключением Тани.

«Подумаешь! Ну равным образом почто же? Во контия малограмотный удивительно!»

Я всё старался её удивить. Но ни за который на свете далеко не был способным удивить. Сколько ваш покорный слуга ни старался.

Я изо препятствие попал во воробышка.

Научился грясти нате руках, присвистывать из одним пальцем закачаешься рту.

Она всё сие видела. Но безграмотный удивлялась.

Я из всех сил старался. Что пишущий эти строки лишь только отнюдь не делал! Залезал возьми деревья, ходил вне шапки зимой…

Она всё отнюдь не удивлялась.

А в одно идеал время мы попросту вышел из книжкой закачаешься двор. Сел сверху лавочку. И стал читать.

Я даже если малограмотный видел Таньку. А возлюбленная говорит:

— Удивительно! Вот малограмотный подумала бы! Он читает!

Судьба одной коллекции

Собирать, конечно, всё можно. Что хочешь, ведь равно собирай. Хочешь, раньше собирай — дальше безвыгодный собирай. Хочешь, марки собирай, хочешь — спичечные коробки, хочешь — камни. Хочешь, собирай всё вместе: камни, марки, коробки равным образом ещё что-нибудь на придачу. Это, на правах говорится, ремесло личное. Натаскай себя разных булыжников во комнату равно живи на своё удовольствие! Если всего мамашенька позволит. Хотя камни бывают разные. Некоторые камни благодатно собирать. Марки в свой черед полезны. Знакомишься из разными странами, королями, президентами; сталкиваешься, неравно дозволительно в такой мере выразиться, не без; историей, географией. Полезно копить книги. Про книги да беседовать нечего. Тут пользы — масса. Опять-таки кабы просматривать их. А кабы так, получи полке стоят, пользы как и немного.

Одна девочка, Мария Мишкина, собирала фотографии артистов. Ничего во этом плохого, безусловно, нету. Но барабанить что до пользе после этого также трудно. Ну какая туточки может фигурировать польза? Разве всего только произносить близ случае: «А вроде же! Я сего артиста знаю. У меня принимать его фотография». На сие не запрещается ответить: «Ну равным образом зачем же?» На свете питаться куда ни на есть паче полезные вещи, нежели сии фотографии.

И вона каста девчонка Марина насобирала до чрезвычайности бессчетно фотографий артистов. Собирать сейчас что-то некуда — стены однако во фотографиях, альбомы полные. Родители смотрят бери сие безобидное применение равным образом насчет себя думают: «Ну равно репутация Богу, наша дочка занята делом». (Хотя никакого условия здесь, безусловно, нет.) Только когда батька скажет: «Опять округ какие-то незнакомые лица». На сие дочка ему отвечала: «Эх ты, папа! Как но твоя милость их безграмотный знаешь?! Их любой знает!» И родимый ажно капелька конфузился со временем такого ответа.

Он был некогда человек, управляющий какого-то крупного учреждения, равно его безвыгодный очень-то радовали сии фотографии. Поскольку они ему ни что до чём неграмотный говорили. Но навстречу спирт в свою очередь малограмотный был. Он без труда был безразличен. Только рано или поздно возлюбленный уставал, сии фотографии его раздражали. Но сие иногда редко. В основном спирт был твердый индивидуальность равно почти что неграмотный знал усталости. А Машина мамонька — наоборот, симпатия хоть радовалась, который у её дочки столько фотографий, значительно больше, нежели у других детей. А Мария видит такое работа — что есть мочи безостановочно старается. Большого успеха симпатия достигла, меняя одни фотоотпечаток получай другие. К примеру: «Вот вас такого типа артист, а ваш брат ми дай такого». Или: «Я вас двух этих, а ваша сестра ми двух тех». Она безвыгодный очень-то важнецки знала фамилии артистов. Одних она, правда, видела на кино, а других равно положительно нигде отнюдь не видела, только разве ей говорили, ась? сие не кто иной артист, а безграмотный какая-нибудь другая личность, симпатия молниеносно загоралась принять эту фотографию. Водан мальчишка предложил ей серия карточек своих старших братьев, уверяя её, аюшки? сие артисты. И симпатия ради сии фотографии отдала ему сколько-нибудь книг, на книга числе «Моби Дик, alias Поиски белого кита» да «Дикая кабысдох Динго, другими словами Повесть по отношению первой любви». Она методично писала переписка на неодинаковые советские да иностранные журналы от просьбой перевести ей фотографии артистов. Хотя на человека ясно, который журналы существуют никак не пользу кого этого. Своими письмами возлюбленная отвлекала людей с работы, занимала их золотое время. Получая такое пустячное письмо, наемник издательства разводил руками и, наверное, возмущался.

Несмотря для в таком случае что-то ни нераздельно дневник ей сносно невыгодный прислал, возлюбленная насобирала столько сих фото, что-то позволительно удивляться. В итоге у неё появилось по мнению нескольку одинаковых артистов: полдюжины одних, пятнадцать других, двадцать пятерка третьих. Это олигодон кажется совершенно ни ко чему. Но возлюбленная никак не останавливалась. В любом деле хоть в гроб ложись остановиться, ежели оно тебя захватывает. Хотя на брата ясно, что такое? буква меняловка бессмысленна. А возлюбленная вслед одной какой-то фотографией обегала огульно место да пусть даже собиралась вымаливать отца, с тем возлюбленный взял её из на лицо на Москву, рано или поздно поедет во командировку. Отец недавно вполуха отнёсся для этой просьбе, да она, может быть, не аюшки? иное с подачи этой фотографии осталась получи другой год. Она потратила уйму времени, ради разжиться её на своём родном городе. Для родителей сие было полной неожиданностью, однако они в эту пору неграмотный понимали причины. Вскоре равным образом черепки увидели некоторую неприятную сторону этой коллекции. Самые любимые равно ценные семейные фотографии: батя от матерью возьми фоне орла на Ессентуках, мамка согласно хайло на воде на Японском море, священник для лошади от в шашку на время гражданской войны, дедушка вместе с Георгиевским крестом, акушерка из взяв девять раз детьми — однако сии редчайшие семейные фотографии были выкинуты изо альбома равным образом черт знает куда как делись. На их месте появились решительно невыгодный знакомые отцу люди. У родителей пусть даже слёзы появились для глазах. И они напрямую спросили её, несравненно возлюбленная конъюнктура семейные фотографии. А Маша, отнюдь не понимая их расстройства, говорит: «Неужели вам далеко не видите, сколько сии снимки намного ценнее ваших?» Тогда разъяренный папа предостаточно у неё оный альбомчик равным образом кидает его на форточку. Во период полёта десятки фотографий выскакивают с альбома равным образом летят сообразно воздуху, кружась равно перевёртываясь. Потом кляссер приземляется умереть и неграмотный встать дворе, а вслед за ним многочисленные фото. Мария всё сие видит, равно душа у неё захватывает с подобный ужасающей картины. Отец говорит ей: «Чтобы значительнее автор невыгодный видел у себя сих незнакомых лиц!»

Мария на слезах бежит вот двор, же альбома вслед за тем безграмотный находит. Только одна фотоснимок безграмотный беда популярного артиста валялась возьми песке. А эпизодически симпатия возвратилась, распетушившийся батька посрывал со стен ещё малость фотографий.

Но, на правах ни странно, сие нате неё малограмотный подействовало. Она далеко не собиралась говорить прощай со своей коллекцией. Она продолжала её комплектовать не без; ещё большим рвением.

Альбомы вместе с фотографиями равным образом солидные пачки, перевязанные бечёвкой, возлюбленная прятала на какие-то тайники, которые ни одна живая воротила малограмотный могла бы найти, безграмотный говоря ранее что касается родителях. Когда предки уходили, возлюбленная бросалась для своим тайникам равно пересчитывала, перекладывала свою ценность. Дел у неё до зёв было, наравне видите. Отдохнуть ей было некогда. Всё минута симпатия узнавала, зачем существуют какие-то фото, которых возлюбленная безвыгодный имеет. Никакого конца что ль отнюдь не было. Хлопот у неё отнюдь не убавилось, а, наоборот, в духе бы сие сказать, прибавилось.

У неё весь житьё где-то бочком пошла. В кинематограф симпатия безвыгодный ходила. В Театр юного зрителя невыгодный ходила. В зоопарк неграмотный ходила. В музеи неграмотный ходила. Никуда симпатия невыгодный ходила. На сокер равным образом и подавно безграмотный ходила. В школу равно как только который не никак не ходила. Иногда появлялась, правда, хотя бог редко.

Её зырк устремлён был на кайма земли — пустой, необычный взгляд. Там, вдали, ей, наверное, чудились какие-нибудь редкие фотографии артистов, которые симпатия никак не успела приобрести…

Мы невыгодный знаем, нежели всё сие кончилось. Может быть, возлюбленная приобрела ещё сколько-нибудь экземпляров про своей коллекции…

Но потеряла симпатия с огромной форой больше.

Удивительная специальность

Как исключительно погас у нас во комнате свет, для нам безотлагательно а стали звучать соседи. Они спрашивали: «Что такое?» Мы со мамой равным образом почесали ударять ко соседям да спрашивать: «Что такое?»

Но миздрюшка шиш невыгодный знал, равно целое всего только спрашивали: «Что такое? Что случилось?» Только сам дядечка Яша сказал:

— Ничего отнюдь не случилось. Погас вселенная — да всё. Перегорели пробки.

Все собрались получи и распишись улице близко подъезда.

— Вот ещё новость!

— Как сие так! Никогда беспричинно безграмотный было!

Все говорили, сколько рукоделие малограмотный на пробке, а что-то около во сети, а ваш покорнейший слуга спрашивал, идеже сия затор да сеть, а ми последняя стержень в колеснице отнюдь не ответил.

Дядя Яша пошёл вызванивать монтёрам, а однако стали говорить, на правах погас свет.

Тётя Нюша сказала:

— Вы знаете, наравне лишь только сие случилось, моя мурка кинулась во кухню да съела с годами свежую рыбу.

Тётя Женя сказала:

— Вы слышите? Это кричит выше- ребёнок. Он хорэ кричать, на срок вселенная невыгодный зажгут.

Тётя Ира сказала:

— Не верится, что такое? вначале жили минуя света. С какими-то свечками. С лампами, которые коптят. Жили на каком-то жалком мерцании. В каких-то потёмках.

Наша дедилка сказала:

— Как же, помню! Ещё равно как помню! И ламп-то у нас никак не было. Темень. Мрак. Ничего безграмотный видно.

Бабушка наша нить около царе. До этих пор возмущается царским режимом. Как начнёт — далеко не остановится. Но тута монтёры приехали.

Я смотрю, на правах будут вселенная зажигать. Интересно ведь!

Подъезжает для столбу машина. Вместо кузова кривой экий балкончик. В нынешний балкончик залез монтёр. И балкончик стал кверху подниматься. Монтёр добирается перед проводов. И нечто со временем из проводами делает.

И загорается вселенная нет слов всём доме.

Монтёр говорит:

— Всё во порядке!

Наша бабуня говорит:

— Удивительная у вы профессия!

Монтёр говорит:

— Это рукоделие простое…

Тётя Ира говорит:

— Замечательное ваше дело!

Тётя Женя говорит:

— Вы слышите? Мой ребёнок смеётся.

Тётя Нюша говорит:

— Зашли бы на гости. Я в целях вам свежей рыбы нажарю.

Монтёр отвечает:

— Я рыбу люблю. Но нас ждут на другом доме.

И некто уезжает во своей машине.

Я смотрю следом равным образом думаю: «Вот бы ми ездить во такого склада машине! Я нёсся бы нет слов полный направление объединение улицам. Я просил бы шофёра: «Скорей! Скорей!» Мы обгоняли бы по сию пору машины. Даже, может быть, пожарную машину. И люд бы, глядючи получи нас, говорили: «Смотрите! Смотрите, монтёры едут! Удивительная у них профессия!»

Карусель на голове

Карусель во голове

К концу учебного лета моя персона просил отца выкупить ми двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт в батарейках, самолёт получи батарейках, витающий вертолёт равно необходимый хоккей.

— Мне круглым счетом так и подмывает располагать сии вещи! — сказал автор этих строк отцу. — Они неумолчно вертятся у меня на голове сиречь карусели, равно через сего главный в такой мере кружится, что-нибудь хоть головой об стену бейся сдержать себя получи и распишись ногах.

— Держись, — сказал отец, — безграмотный упади да напиши ми получи листке постоянно сии вещи, чтоб ми малограмотный забыть.

— Да дьяволом но писать, они да где-то у меня нерушимо во голове сидят.

— Пиши, — сказал отец, — тебе как-никак сие ни плошки отнюдь не стоит.

— В общем-то околесица отнюдь не стоит, — сказал я, — только лишь лишняя морока. — И автор написал большими буквами бери вполне лист:

ВИЛИСАПЕТ

ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ

САМАЛЁТ

ВИРТАЛЁТ

ХАКЕЙ

Потом подумал равным образом ещё решил понаписать «мороженое», подошёл ко окну, поглядел получай вывеску в пику равно дописал:

МОРОЖЕНОЕ

Отец прочёл равным образом говорит:

— Куплю пишущий эти строки тебе нонче мороженое, а остальное подождём.

Я думал, ему теперь некогда, равным образом спрашиваю:

— До которого часу?

— До лучших времён.

— До каких?

— До следующего окончания учебного года.

— Почему?

— Да потому, зачем буквы во твоей голове вертятся, во вкусе карусель, с сего у тебя кружится голова, равно болтовня оказываются далеко не для своих ногах.

Как так сказать у слов питаться ноги!

А сладкий холод ми ранее сто разок покупали.

Не-а…




Неимоверная чёлка закрывала глазищи мальчишки равно половину носа.

— Не мешает тебе чёлка? — спросил я.

— Не-а.

— Меня видишь?

— Не-а.

— Значит, твоя милость аж далеко не знаешь ли человека, не без; которым разговариваешь?

— А моя особа урывками дую нате неё, равно возлюбленная подпрыгивает. — Скривив рот, некто дунул внизу вверх, равным образом чёлка подпрыгнула.

— И много раз тянуть приходится?

— А что?

— Не устаёшь?

— Не-а.

— С утра перед вечера бить нате свою чёлку, не без; ума не возбраняется сойти!

— Зато в некоторых случаях бежишь умереть и отнюдь не встать всё дух, симпатия самочки разлетается во неодинаковые стороны, — похвастал он.

— Ну а эпизодически умиротворенно идёшь?

Он пояснил:

— Тогда встряхиваешь головой во ритм шагам, да чёлка взад отлетает.

— И назад отнюдь не прилетает?

— Я вы серьёзно говорю.

— Но не дозволяется чай всё срок потрясать головой!

— Почему нельзя?

— Голова заболит с беспрерывных трясок.

— Не-а.

— Да равно неудобно. Сзади, предположим, шерсть тебе безвыгодный в такой мере мешают, а вслед за столом, наверное, на тарелку твоя чёлка попадает?

— Два раза во харчо равным образом три раза на кисель…

— Ну равно как?

— Смешно.

— Неужели?

— А что?

— А неравно твоя милость читаешь, пишешь из-за столом, тебе чёлка неграмотный мешает?

— Не-а.

— Как а твоя милость от ней обходишься во сие время, паки дуешь?

— Читаю моя особа на кровати, а при случае пишу, одной рукой чёлку придерживаю.

— Ну равным образом ну!

— А что?

— А лицо нет-нет да и смотришь, дуешь, держишь одной рукой или — или головой всё период трясёшь?

— Тогда аз многогрешный на в-седьмых небо поднимаю голову, затылком упираюсь на стену да на наземь смотрю, который показывают.

— И видно?

— Ну, безграмотный очень. А что?

— Тряс головой бы между тем да дул.

— От тряски кинематография мелькает. А бить для вечеру автор ранее вяще невыгодный могу…

— Сознался хоть.

— А что?

— М-да… Много у тебя хлопот.

— Не-а.

— А что? — передразнил я.

— Это ваш брат меня спрашиваете?

— Не-а, — сказал я. — Хватит вместе с меня.

Разрешите пройти!

Второклассник стоял во дверях на хазе равно ждал приятеля.

Шёл до хаты пятиклассник, схватил вслед за воротник второклассника равным образом закричал:

— Чего около ногами болтаешься!

Шёл до дому семиклассник, схватил следовать воротник второклассника вместе с пятиклассником, так чтобы они безвыгодный болтались перед ногами.

Шёл восвояси девятиклассник, схватил следовать шкирка на дверях второклассника, пятиклассника да семиклассника, однажды они болтаются перед ногами.

Затем, разумеется, семиклассник вцепился на девятиклассника, пятиклассник — на семиклассника, а второклассник — во пятиклассника. Никто безвыгодный считал, в чем дело? возлюбленный болтается у кого-то лещадь ногами. Не может но такого быть, с тем людишки побратим у друга болтались подина ногами!

Шёл на хазу старик.

Но неужели спирт был способным пройти?

Он сказал:

— Разрешите.

И весь отпустили доброжелатель друга да вперед домой, опричь второклассника. Он ещё раз встал на дверях.

Ведь некто ждал своего приятеля. Зачем но захватывать его после шиворот?

Хотя… Можно быть бери ногах ВОЗЛЕ дверей!

Вот что-то интересно!

Когда Гога начал прогуливаться на коренной класс, симпатия знал исключительно двум буквы: О — кружочек да Т — молоточек. И всё. Других букв никак не знал. И скандовать малограмотный умел.

Бабушка пыталась его учить, хотя симпатия не откладывая но придумывал уловку:

— Сейчас, сейчас, бабуся, пишущий эти строки тебе вымою посуду.

И симпатия тута а бежал в кухню отстирывать посуду. И старенькая бабулька забывала оборона учёбу равным образом пусть даже покупала ему подарки из-за пособие на хозяйстве. А Гогины черепки были на длительной командировке равным образом надеялись бери бабушку. И конечно, неграмотный знали, что-нибудь их сын до самого этих пор декламировать неграмотный научился. Зато Гога многократно мыл настил равным образом посуду, ходил из-за хлебом, равным образом бабулька и эдак хвалила его на письмах родителям. И читала ему вслух. А Гога, устроившись поудобней для диване, слушал со закрытыми глазами. «А на фигища ми разучивать читать, — рассуждал он, — когда старушонка ми во всеуслышание читает». Он равным образом безграмотный старался.

И на классе симпатия увиливал как бы мог.

Учительница ему говорит:

— Прочти-ка чисто здесь.

Он делал вид, аюшки? читает, а лично рассказывал за памяти, что-то ему бабулька читала.

Учительница его останавливала.

Под хохот класса симпатия говорил:

— Хотите, автор этих строк паче закрою форточку, с тем никак не дуло.

Или:

— У меня приблизительно кружится голова, в чем дело? пишущий эти строки сейчас, наверное, упаду…

Он в такой мере умело притворялся, сколько единою марья ивановна его ко врачу послала.

Врач спросил:

— Как здоровье?

— Плохо, — сказал Гога.

— Что болит?

— Всё.

— Ну, марш в таком разе во класс.

— Почему?

— Потому аюшки? у тебя околесица никак не болит.

— А вас каким ветром занесло знаете?

— А твоя милость откуда родом знаешь? — засмеялся врач.

И возлюбленный хоть сколько-нибудь подтолкнул Гогу ко выходу.

Больным Гога свыше ввек далеко не притворялся, только увертываться продолжал.

И старания одноклассников ни для чему неграмотный привели. Сначала для нему Машу-отличницу прикрепили.

— Давай будем серьёзно учиться, — сказала ему Маша.

— Когда? — спросил Гога.

— Да взять хоть сейчас.

— Сейчас ваш покорнейший слуга приду, — сказал Гога. И симпатия ушёл да далеко не вернулся.

Потом ко нему Гришу-отличника прикрепили. Они остались на классе. Но в качестве кого всего лишь Гриша открыл букварь, Гога полез около парту.

— Ты куда? — спросил Гриша.

— Иди сюда, — позвал Гога.

— Зачем?

— А тогда нам миздрюшка смешивать малограмотный будет.

— Да разве тебя! — Гриша, конечно, обиделся равно безотлагательно а ушёл.

Больше для нему ни одной живой души неграмотный прикрепляли.

Время шло. Он увиливал.

Приехали Гогины отец с матерью равно обнаружили, который их сын неграмотный может перелистать ни строчки. Отец схватился ради голову, а стрефил после книжку, которую возлюбленная привезла своему ребёнку.

— Теперь ваш покорнейший слуга и оный и другой вечер, — сказала она, — буду скандовать громко эту замечательную книжку своему сыночку.

Бабушка сказала:

— Да, да, автор как и всякий встреча читала громко Гогочке интересные книжки.

Но батя сказал:

— Очень инда бесплодно вас сие делали. Наш Гогочка разленился до самого таковский степени, который отнюдь не может продекламировать ни строчки. Прошу всех удалиться получай совещание.

И папочка сообща от бабушкой равным образом мамой удалились получай совещание. А Гога попервоначалу заволновался по мнению поводу совещания, а дальше успокоился, когда-когда маменька стала ему произносить с новой книжки. И даже если заболтал ногами с удовольствия да чуточку никак не сплюнул возьми ковёр.

Но возлюбленный невыгодный знал, что такое? сие было из-за совещание! Что немного погодя постановили!

Итак, мамусенька прочла ему полторы страницы в дальнейшем совещания. А он, болтая ногами, в простоте души воображал, зачем этак да бросьте далее продолжаться. Но от случая к случаю мамулечка остановилась в самом интересном месте, дьявол ещё заволновался.

А от случая к случаю симпатия протянула ему книгу, некто ещё хлеще заволновался.

— А далее читай сам, — сказала ему мама.

Он приёмом предложил:

— Давай моя персона тебе, мамочка, вымою посуду.

И возлюбленный побежал омывать посуду.

Но равно по прошествии сего маменька отказывалась читать.

Он побежал для отцу.

Отец определённо сказал, так чтобы некто отродясь более отнюдь не обращался ко нему из такими просьбами.

Он сунул книгу бабушке, однако симпатия зевнула равно выронила её изо рук. Он поднял не без; пола книгу да вдругорядь отдал бабушке. Но возлюбленная ещё раз выронила её с рук. Нет, заранее возлюбленная отродясь приближенно бегом безвыгодный засыпала на своём кресле! «Действительно ли, — думал Гога, — возлюбленная спит, иначе говоря ей возьми совещании поручили притворяться?» Гога дёргал её, тормошил, да бабулька равным образом далеко не думала просыпаться.

А ему беспричинно желательно узнать, ась? далее происходит во этой книжке!

В отчаянии симпатия сел получай настил да стал разбирать картинки. Но согласно картинкам хоть головой об стену бейся было понять, что-нибудь затем после этого происходит.

Он принёс книгу на класс. Но одноклассники отказывались ему читать. Даже всего ничего того: Мария тута а ушла, а Гриша резко полез подина парту.

Гога пристал ко старшекласснику, же оный щёлкнул его согласно носу да засмеялся.

Как в будущем быть?

Ведь симпатия где-то в жизни не равным образом далеко не узнает, зачем далее во книге написано, доколь невыгодный прочтёт её.

Оставалось учиться.

Читать самому.

Вот сколько получается домашнее совещание!

Вот который значица общественность!

Он вскорости прочёл всю книгу равным образом числа других книг, так в соответствии с привычке вовеки безграмотный забывал испражниться ради хлебом, замыть паркет или — или посуду.

Вот что-нибудь интересно!

Корреспондент Юнона Крошечкин




Когда у Геры Крошечкина появился фотоаппарат, спирт одновременно стал на центре внимания. Ходит во центре, а да мы от тобой в соответствии с бокам. Каждый просит, дай тебе его сняли, а Юнона возмущается — мол, всех людей сдернуть невозможно. А самовластно снял петуха. И идеже возлюбленный его нашёл, порассудить только! Во всём городе ни одного петуха никак не видно. Оказывается, дьявол его бери базаре сфотографировал. На беспорядок ради петухом ходит, а своих товарищей арендовать отнюдь не хочет! Куда сие годится?

Окружили ребята Геру Крошечкина, галдят, умоляют сфотографировать, а спирт важничает. Круглый медалист Миша махнул рукой да говорит:

— Да неужли его! Будет петухов стягивать согласен куриц, кому сие надо!

Миша — шарообразный троечник (это чтоб их малограмотный путать) держи Мишу-отличника полез. Заискивает предварительно Герой, чтоб оный его снимал почаще. Но Миша-отличник отскочил во сторону — безусловно из первых рук возьми ногу старосте Камилле Николаевой.

А Юнона эту сцену сфотографировал.

Миша — шарообразный троечник заорал:

— Смотрите-ка, смотрите! Успел заснять, когда-никогда Миша-отличник для Камиллиной ноге стоял, гляди молодец!

Камилла заплакала, а Юнона её тутовник а сфотографировал всю на слезах.

Камилла говорит через слёзы:

— Вы но видите, какие ужасные сцены симпатия снимает! Мне бери ноге с грехом пополам щупальцы по сию пору отнюдь не отдавили, а к него сенсация. Вот впредь до ась? спирт дошёл со своим аппаратом!

Круглый троечник Миша говорит Гере:

— Я готов, пущай который нравиться стоит только нате моей ноге, лишь бы меня засняли!

Круглый букварь Миша говорит ему:

— Мы знаем, твоя милость получай всё готов, всего бы далеко не учиться. Ни одной четвёрки следовать всю житьё-бытьё невыгодный получил.

— И вместе с тройками всю бытье переводят, — ответил Миша-троечник.

— Зато тебе хорэ на жизни трудно, — сказал Миша-отличник.

— А тебе легко?

— Мне легче.

— А ми в тот же миг легче, — сказал Миша-троечник.

А Юнона теперь а эту сцену снял.

Мише-троечнику архи далеко не понравилось, аюшки? его зафиксировали во эдакий момент, равно симпатия стал возмущаться, а Юнона — улыбаться.

— Ты во всяком случае самопроизвольно просил, — говорит ему Гера.

— Я далеко не этак просил.

— А как?

— По-другому.

Стоит разогорченный равно зевает.

И шелковица ещё раз его Юнона снял.

— Да твоя милость что, нарочно? — нимало разозлился Миша-троечник. — Не смей меня стягивать из раскрытым ртом!

— А твоя милость закрой рот, — говорит Гера.

Миша-троечник этак стиснул рот, зачем инда болезнь скрипнули, тутовник Юнона его неотложно а да сфотографировал.

Миша испугался, зачем у него в фотографии в эту пору получится свирепое лицо, а Юнона объяснил, в чем дело? получи и распишись фотографии никак не хорэ слышно скрипа зубов, равно Миша-троечник о ту пору успокоился.

Камилла вытерла слёзы равно говорит:

— Гера Крошечкин подлинно правомочный человек. Он юрко успевает подмечать. Но сие далеко не всё. Что некто снял? Меня плачущую, Мишу-троечника со раскрытым ртом, Мишу свирепого, Мишу расстроенного да Мишу-отличника, стоящего получи и распишись моей ноге. Кому нужны такие фотографии? Разве мне, старосте, равно Мише-отличнику нужны такие фотографии? Они никому отнюдь не нужны, аж самому фотографу.

Но Юнона сказал:

— А зато ми смешно. Я буду взирать получи ваши фотографии равным образом выказывать другим, равно ты да я безвыездно дружно будем хохотать.

— Я тебе покажу, по образу потребно мной хохотать! — заорал непроходимый троечник Миша, так Камилла его остановила.

Круглый букварь Миша сказал:

— Как но некто склифосовский должно мной смеяться, если бы автор кривой отличник? А у него двум двойки. Это аз многогрешный по-над ним потребно гоготать с из его фотоаппаратом, ежели для ведь пошло!

— А что, не велено зевать? — раскричался троечник Миша. — Что, воспрещено зевать?!

От его крика Юнона Крошечкин стал что есть силы зевать, равным образом Миша сказал:

— Сам зевает, а другим далеко не даёт.

Но тут, глядючи в Геру, безвыездно стали адски глазеть равным образом до второго пришествия невыгодный могли остановиться.

После сего Камилла сказала:

— Наш Крошечкин со своим аппаратом основательно был в состоянии бы классу пользу принести. Если бы возлюбленный имел наряд с пионерского отряда, представляете? Давайте-ка, ребята, его корреспондентом оградный газеты выдвинем. Согласен фигурировать корреспондентом?

— Ох, наверное, сие трудно, — испугался Гера.

— Легко, легко! — закричали ребята. — Мы будем только лишь сниматься, а твоя милость — нас снимать.

— Только вам одних снимать? — сызнова испугался Юнона Крошечкин.

Ира-санитарка говорит:

— Заснял бы ты, Юнона Крошечкин, в духе с нас многие ускользают, когда-никогда я у них ушки равно щипанцы проверяем, — равным образом посмотрела получай круглого троечника Мишу, — получилась бы у тебя отличная картинка.

Юнона Крошечкин подумал да сказал:

— Это можно.

— Сфотографировал бы пушкинские места, родную нашу природу, которую воспел поэт, — сказала Камилла.

— Это верно, — сказал Гера.

И Юнона Крошечкин согласился заделаться корреспондентом.

А пользу кого основы сфотографировал огульно довольный, улыбающийся группировка для фоне картеж решетка про праздничного подворье стеновой газеты.

Два подарка

Вдень рождения батя подарил Алёше ручку от золотым пером. На ручке были выгравированы золотые слова: «Алёше на сутки рождения с папы».

На второй число Алёша со своей новой ручкой пошёл во школу. Он был куда горд: тогда невыгодный у каждого на классе шариковая ручка из золотым пером равным образом золотыми буквами! А тутовник чтеша забыла под своей смоковницей свою ручку равно попросила сверху промежуток времени у ребят. И Алёша основной протянул ей своё сокровище. И присутствие этом подумал: «Мария Николаевна непременно заметит, какая замечательная у меня ручка, прочтёт заголовок равно скажет что-нибудь вроде: «Ах, каким красивым почерком написано!» или: «Какая прелесть!» Тогда Алёша скажет: «А вам взгляните в золотое перо, горькая Николаевна, самое нынешнее золотое!»

Но воспитательница далеко не стала лупиться ручку да сносно такого отнюдь не сказала. Она спросила вопрос у Алёши, хотя возлюбленный его отнюдь не выучил. И позднее отвергающая Николаевна поставила во дневной журнал двойку золотым пером равно вернула ручку.

Алёша, беспомощно смотря возьми своё золотое перо, сказал:

— Как но где-то получается?.. Вот эдак получается!..

— Ты об чём, Алёша? — малограмотный поняла учительница.

— О золотом пере… — сказал Алёша. — Разве позволено класть двойки золотым пером?

— Значит, настоящее у тебя неграмотный золотые знания, — сказала учительница.

— Выходит, папаша подарил ми ручку, с целью ми ею двойки ставили? — сказал Алёша. — Вот беспричинно номер! Какой но сие подарок?

Учительница улыбнулась равно сказала:

— Ручку тебе папашка подарил, а теперешний инам твоя милость себя самоуправно сделал.

Забыл

Лёня делал уроки, решал задачу.

И поставил во тетрадке кляксу. Стал выискивать промокашку. Ходил-ходил за комнате равно во кухню зашёл. И забыл, аюшки? ему было нужно. «Зачем, — думает, — аз многогрешный на кухню пришёл?»

Заглянул на кастрюльку, чтоб вспомнить, — ни за что безграмотный вспомнит!

Сел Лёня бери табуретку равным образом думает. А во голову неодинаковые мысли лезут. О том, на правах некто в летнее время на пруду купался. О том, в духе полкан его укусила. И иные ненужные мысли.

Вернулся приискивать промокашку на комнату. Ходил-ходил до комнате. И ещё на кухню зашёл. И опять двадцать пять забыл зачем. Потому ась? по отношению лете всё думает. О том, по образу на пруду купался. Как псина его укусила.

В кухне старушонка супец варила. Бабушка говорит ему:

— Что ты, Лёня, возьми кухню ходишь? Почему уроки далеко не делаешь?

— Я промокашку ищу, — вспомнил Лёня.

— Промокашка однако у тебя во руках!

Побежал Лёня для своей тетрадке. А пятно весь расползлась.

Поиграли

Пообедав, Валерик пришёл ко Лёше порезвиться на игрушки.

А Лёша в качестве кого присест обедал.

— Поиграй своевольно на комнате, — сказала Лёшина мама, — доколе дьявол поест.

Валерик пошёл на комнату дуться на игрушки, а Лёша ему кричал с кухни:

— Ну, как? Хорошо играешь?

— Хорошо, — отвечал Валерик.

— А сейчас?

— Хорошо!

— Очень хорошо?

— Очень хорошо!

— И в ту же минуту хорошо?

— И сейчас.

— А сейчас?

— Хорошо!

— И заново хорошо?

— И вновь хорошо, — отвечал Валерик.

Но Лёша отнюдь не унимался, продолжал опрашивать Валерика закачаешься всё горло, недурно ли возлюбленный играет, благодаря этому почто ему адски желательно исполнять неразлучно вместе с ним.

Но вишь Валерику равно как захотелось резаться совокупно со Лёшей, равным образом симпатия стал орать ему с комнаты:

— Пообедал?

— Нет ещё, — отвечал Лёша.

— А сейчас?

— Тоже нет.

— И немедленно невыгодный пообедал?

— Пока нет.

— А когда?

— Ой, сейчас…

Валерик замолчал.

А Лёша продолжал:

— Ну, а теперь?

— Теперь хуже, — отвечал Валерик.

— А сейчас ещё хуже?

— Ещё.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, ваш покорный слуга теперь приду!

Лёша ахти спешил.

Вылил вайнварм в себя.

Раздавил помидорчик сверху рубашке.

И немножечко безграмотный подавился огурцом.

— А моя особа еще наигрался, — сказал Валерик.

— Ну во равно поиграли, — сказала мама.

Настоящая панибратство

У Андрюшки было бог не обидел друзей изумительный дворе. Некоторые аж ходили поуже на школу, а такого маленького друга у него ещё сроду отнюдь не было.

Этот новейший дружок Вадик знал небольшую толику слов равным образом большую доза времени спал на коляске. И тем малограмотный больше некто был непритворный друг.

При виде Андрюши дьявол ещё далеко кричал:

— А-а-а!

Всё, что-то у него было во руках, симпатия протягивал своему другу равным образом говорил:

— На!

А однажды, от случая к случаю возьми Андрюшу залаяла большая собака, Вадик эдак зычно заплакал, в чем дело? друг человека поджала очередь равным образом замолчала.

Зато Андрюша, по образу друг, водил малыша следовать руку, да по причине этому Вадик бегло научился автономно ходить. Ведь Андрюша самовластно на своё промежуток времени малограмотный моментально научился подвигаться сам и, наверное, помнил об этом.

А эпизодически матерь Вадика отлучалась, вечно следил, дай тебе доброжелатель его малограмотный вывалился изо коляски, равным образом Вадик, ладно понимая это, протягивал ему рычаги равным образом говорил:

— Угу.

Андрюша нередко дарил ему какую-нибудь свою игрушку, равным образом Вадик беспечально кричал:

— Ага!

Теперь Андрюша ходит ранее на школу и, говорят, далеко не очень-то навытяжку сидит следовать партой, а Вадик что есть силы бегает да ни минуты неграмотный желает отбывать заключение на коляске.

И они как и прежде друзья.

Горка

— Эх, съехать бы со горки в санках, — мечтали малыши Петя равным образом Вася, — а безвыгодный возить дружок друга ради верёвочку в области ровному месту.

Но недалече их на дому горок малограмотный было.

И они решили намалевать заявление, во вкусе сие делают взрослые.

Они напишут утверждение да бросят его во почтовый ящик. И старшие позаботятся, воеже у них была горка, в отдельных случаях прочтут заявление.

Но туточки возникли сложности.

Во-первых, они отнюдь не знали, зачем такое заявление, а всего слышали. А во-вторых, никак не умели писать, благодаря чего в чем дело? отнюдь не ходили во школу. Но всё-таки они вышли с положения. Спросили у первоклассника, что такое? такое заявление, равным образом оный сказал:

— Это такая бумажка, которая заявляет.

— Как раз в год по обещанию да мы со тобой хотим заявить, что-нибудь нам нужна горка, — сказали малыши, — хотя наша сестра отнюдь не умеем писать.

Первоклассник сказал:

— Пожалуйста, аз многогрешный напишу вас такое заявление, равным образом далее пишущий сии строки безвыездно совместно будем кататься от этой горки.

И симпатия написал:

«Заявляем, сколько нам нужна горка».

И весь втроём бросили во почтовый ящичек сие заявление.

И видишь пришли рабочие руки да стали возводить деревянную горку около их дома.

— Ура! — закричали ребята. — Получили наше заявление! Наконец-то строят нам горку!

— Мы строим поуже десятую горку во вашем районе, — ответили строители.

И малыши подумали: «Вот сие да! На одно наше объявление построили десяток горок!»

Быстрей, быстрей!




Наши шефы, шестой «А», соревновались не без; шестым «Б» — кто такой паче да быстрее поможет разрядиться во раздевалке своим подшефным. И вона позднее звонка наш брат помчались на раздевалку, равно шелковица началось сие одевалочное соревнование. Два шестых сейчас ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось возьми подоконнике, ради кризис миновал видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили точный для дневному свету. Самодеятельный школьный струнный банда расположился невдалеке. Оркестр грянул — равно пошло! Ох, зачем после этого было!

Моим шефом был Светик Костров. Он жуть волновался. Как исключительно мы подбежал для нему, некто заорал:

— Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй на ботинок ногу да малограмотный рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну! — С трудом дьявол запихивал мою левую ногу на оппортунистический ботинок, равным образом ваш покорнейший слуга далеко не рассуждал. — Не везёт, вишь напасть! — ворчал дьявол равным образом тряс меня ради ногу из всех сил.

Но моя персона держался вслед вешалку да неграмотный падал. Вешалка качалась, да поверх падали шапки.

— Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И малограмотный рассуждать!

— Как но автор этих строк тебе другую ногу дам? — сказал я. — На чём а пишущий эти строки позднее простаивать буду?

— Не рассуждай, малыш, числа твоя милость понимаешь!

— Отпусти мою ту ногу, — сказал я, — в этом случае моя персона тебе дам эту.

— Ну, быстрей давай, никак не рассуждай!

Теперь спирт стал нахлобучивать революционный ботинок для мою правую ногу. И ваш покорный слуга ему сказал об этом.

— Не заметят, — отвечал он, — до тех пор нужно было говорить, малыш! Не эпоха рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка идеже твоя?

— Да пошел вон отсюда Васька её нацепил.

— Чего сие он? Ну, даёт! Ладно. Некогда здесь рассуждать. Бери Васькину! И побыстрей!

— А Васькину пошел вон только лишь зачем безотлагательно Пчёлкин надел…

— Хватай о ту пору Пчёлкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот невыгодный ожидал… ни подо каким видом безвыгодный ожидал, аюшки? может беспричинно от шапками получиться!

— И Пчёлкиной еще нет, — говорю, — ни одной шапки нет, всегда расхватали…

— Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада… Э-э-э-эх! — Он адски суетился равным образом вспотел.

Светик проворно гайда сверху меня пальто, равно сак было также чужое. И моя особа сказал ему об этом.

— Не сбрасывать а его, малыш! Где пишущий сии строки тогда в тот же миг найдём другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как примерно твоя милость на своём пальто! Давай!

И моя особа побежал. На авось.

Пальто толстяка Вовки Ивина висело для ми мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки.

— Здравствуйте, — сказал ваш покорнейший слуга жюри.

— У тебя со одеждой всё на порядке? — спросил хер жюри.

— Так точно, всё во порядке, — сказал мы по-военному.

Он смотрел возьми моё пальто, а моя особа ему улыбался.

— А идеже шапка? — спросил он.

— А моя персона закалённый, — сказал я, улыбаясь.

— Как сие понять?

— Я на школу помимо шапки пришёл, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, предусмотрительный, — сказал хуй жюри.

— Так точно, предусмотрительный, — сказал автор этих строк по-военному.

— И денно и нощно ходишь на школу помимо шапки? — спросил хер жюри.

— Всегда, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, — повторил причинное место жюри. Он безвыгодный знал, равно как со мной поступить: засчитывать иначе далеко не засчитывать, равно любовно посмотрел сверху мои ботинки, — зашнурованы неплохо, вишь ты!

— Неплохо, — сказал я.

— Так весь кроме шапок придут, — сказал он.

— Придут, — сказал я.

Тогда некто сказал (в экий раз!):

— Ишь ты!.. — И добавил: — Иди.

Но прочий часть жюри спросил:

— Ты своё коротайка надел?

В сие момент подскочил Вовка Ивин во моём пальто. И по сию пору конечности жюри зароптали в своего придирчивого товарища, дабы симпатия далеко не задерживал молодцов, которые малость ли малограмотный самыми первыми оказались одетыми. И в этом случае мелочный шишка жюри также ми улыбнулся понимающе.

Я нашёл Ваську равно сказал ему:

— Побольше бы таких соревнований — если на то пошло бы целое ты да я научились натаскивать приманка собственные багаж быстро, равно как военные до тревоге.

И Васька согласился.

— Быстрые, Костров, у вам ребятки! — сказал придирщик оглобля жюри моему шефу.

Светик застеснялся, требуется же! Слезу пусть даже смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И в таком случае но самое сказал: поболее бы таких соревнований, на разный единожды далеко не подкачаем.

— Ни после почто малограмотный подкачаем на иной раз, — сказал я.

Вдруг объявили:

— Представителям шестого «А» вкупе вместе с подшефными истечь нате середину круга, равно пусть себя на здоровье ваши ловкие да быстрые ребятки пройдут подина звук оркестра, с тем автор совершенно могли сверху них полюбоваться.

Самодеятельный струнный ансамбль с всех своих балалаек грянул марш, а пишущий сии строки зашагали по части кругу.

Жали мои шкаренки ужасно, а Вовкино ватерпруф болталось нате ми равно крутилось. С Вовки валилась шапка, равным образом некто поминутно её поправлял. И вместе с другими нашими ребятами равным образом творилось невообразимое. Ведь аз многогрешный был далеко не единовластно во жалком виде.

— Шагай, безграмотный рассуждай, малыш, — сказал ми Свет Костров.

Кругом постоянно хохотали.

И если на то пошло я со Вовкой засмеялись со всеми вместе.

Давно бы так!

Зимой спортсменам раздолье: коньки, лыжи равным образом прочее. И в летнее время мирово спортсменам: хочешь — плавай, хочешь — на сокер играй.

А осенью? Нет ни снега, ни солнца. Настроение у многих скверное. Начинают воздыхать да бездельничать. Дома сидят сложа руки. И смотрят во окно. Зо окном моросит равно ветер. И гляди они в домашних условиях сидят равным образом грустят.

Водан говорит:

— Эх, в зимнее время хорошо!

А другой:

— Эх, гляди летом!

И продолжают взглядывать во окно.

Водан мои ведомый любил коньки. Он по зиме бери коньках катался. А по осени возлюбленный на интервал смотрел равным образом ждал зиму.

Так чисто однова некто смотрит во окно. И видит: бегут соответственно асфальту мальчишки. Их личность полтинник бежит не ведь — не то больше. Хотя никакого снегу нет. Самая настоящая осень. Кое-где инда лужи. А им на худой конец бы что! Ноль внимания! Они безвыездно на спортивных костюмах. И минус всяких коньков. За мальчишками оживленный пёсик скачет равно из удовольствием бери мальчишек лает.

Тогда мои осведомленный который сделал?

Первым делом дьявол через окна отошёл.

Вторым делом спирт вышел получи и распишись улицу.

А в-третьих, симпатия пробежал окрест на родине пяточек раз.

Хотя безо коньков, а всё же…

Давно бы так!

Фонарики




Ясный, погожий сутки выдался во воскресенье. Папа взял Шурика на сельмаг равно купил ему лепистрический фонарик, какой-никакой сын давнёшенько просил.

По дороге пресыщенный Шурик растянуто светил во моська своему отцу, а изумительный дворе — восхищённым ребятам.

Восхищённые ребята побежали для своим родителям вымаливать денежки получи фонарики.

Все ребята купили фонарики равно беспечально засветили во лица своим родителям. Родители жмурились равно умилялись, а цветы жизни прыгали да смеялись.

Потом они светили во лица кореш другу, во морды кошкам, собакам, коровам да лошадям, на зеницы петухам, курицам, гусям да индюкам, а в свой черед бери букашек равным образом козявок. На всё около светили кроме передышки.

Собаки скулили равно лаяли. Кошки околесица невыгодный понимали. Курицы в свою очередь неграмотный понимали ничего. И сами-то ребята синь порох безвыгодный понимали, тратя батарейки попусту. Хотя бы вечера дождались. Куда там! Светили сообща не без; солнцем.

— Не ведь делаем, — понял Валерик, — давайте будем поджигать фонарики на карманах союзник у друга! К примеру, моя персона близкий фонарик зажгу на кармане у Алексея, а Алексейка принадлежащий карман, так очищать особенный фонарик зажжёт… нет, начинай ага — во моём кармане…

— Я самопроизвольно на своём кармане зажгу близкий фонарик! — заорал Алексей. — Зачем но ми его на чужбинный отделение пихать?

И ребята сейчас в полную масть зажигали да выключали на своих собственных карманах приманка собственные фонарики.

— А нуте моя персона на твоём кармане зажгу, — сказал Алексейка Валерику.

— Ага! Что ваш покорный слуга говорил! Так интересней! — заорал Валерик, подставляя личный карман.

Менялись фонариками равным образом зажигали умереть и неграмотный встать всех карманах.

— Не ведь делаем! Совсем офонарели! Айда во подвал! — заорал Валерик.

Ребята кинулись на подполье равно целый век после этого светили кореш другу во лица.

Вконец ослеплённые, они вылезли получи солнце, да самый махонький Алёшка закричал:

— А у меня, ребята, лично фонарик офонарел… клянусь, полностью далеко не зажигается…

Ребята стали испытывать близкие фонарики, у некоторых ещё горели.

— Ничего, — сказал Валерик, — приобретём батарейки — да опять-таки вперёд!

И ребята побежали из-за новыми батарейками.

И плоско всё сначала.

Но вскорости Алёшку позвали домой, добро бы до смерти невыгодный желательно ускакать через своих товарищей, отчего аюшки? у него ещё горел фонарик. Хотя кошки да собаки попрятались. Петухи да курицы разбежались. Козявки равным образом букашки влезли во землю, а чисто индюки никакого внимания нате фонарики неграмотный обращали, да потому-то осветиться держи них было вовсе неинтересно.

Но фонарик у Алёшки опять-таки горел…

На остальной будень утречком Алёшка за единый вздох вспомнил в отношении своём фонарике. Папа из мамой ушли сверху работу, а старуха ещё спала. Обычно симпатия собирала внука во школу. Алёшка ходил на ранний класс. И смотри первым делом, проснувшись, симпатия осветил своим фонариком настенные часы. Как однова на сие промежуток времени бабулька обыкновенно просыпалась. Но вчерашний день она, наверно, умаялась вслед день-деньской да продолжала спать.

— Не буду вовлекать свет, — решил Алёшка.

И дьявол тихомолком вышел держи цыпочках на другую комнату, освещая тракт фонариком.

Сам умылся, оделся, попил молока. Уложил во сумку книжки.

«Вот возлюбленный где, фонарик, пригодился, — подумал Алёшка да спрятал его подо подушку. — Интересно, сколько не долго думая некоторые люди ребята делают со своими фонариками?»

— Вставай, Алёшка, — проснулась бабушка.

— Спи, спи, бабуся, — ответил потомок равно вышел изо дому.

Сплошные вот так так

Дело было так. Сначала моя персона начал разгибать ухналь на кухне получи кафельном полу. А спирт безграмотный разгибался. Я хлопнул по мнению нему молотком со всей силы, равным образом три кафельные плитки разлетелись вдребезги. Целый дни ваш покорный слуга возился из гвоздём. Мне захотелось есть. Я поставил держи плиту отваривать картошку да обнаружил пропажу гвоздя. Я сбегал держи стройку да притащил число плиток равным образом цемент. Я взялся после работу, но, в качестве кого ни старался, мои плитки никоим образом далеко не укладывались ухо ко уху не без; другими. Две проваливались куда глубоко, а одна возвышалась по-над всеми. Я хлопнул сообразно две плиткам молотком, равным образом они разлетелись вдребезги. Я вставил держи их простор запасные, же они возвышались надо другими, равным образом автор этих строк отнюдь не решился убить согласно ним молотком. Стал подчищать ножичком пол, потом что обнаружил, который да сейчас они проваливаются. Я часто намазал их цементом, хотя нынче они ещё возвышались, что моя персона ни нажимал получи и распишись них. Я хлопнул по части ним молотком, равным образом они разлетелись вдребезги.

Оставалось шагать вслед за новыми. Я выпросил червон плиток, же ми далеко не посчастливилось их втиснуть со другими вровень. Я хлопнул по части ним молотком, равным образом они разлетелись вдребезги.

Цемент носился по мнению воздуху. Я кашлял равным образом чихал. Я подмёл павел равным образом обнаружил, что-то на полу в эту пору неграмотный навалом шести плиток, а отнюдь не трёх, вроде раньше.

Я вспомнил касательно картошке, да возлюбленная превратилась на угли. Ни плиток, ни картошки, ни гвоздя…

Я заглянул во кастрюлю да обнаружил после гвоздь. Сплошные чудеса!

Я принялся по новой разгибать его для плитках да раскрошил ещё двум плитки. Но нагель разогнул.

Я вбил его во стену равным образом наконец-то повесил картину Шишкина «Утро на сосновом лесу».

Я слез со стула равно отошёл подальше, дабы взглянуть издали, далеко не дугообразно ли возлюбленная висит. И на данный час изображение грохнулась сверху паркет равно стекляшка разлетелось вдребезги.

Проклятый гвоздь!

Сплошные чудеса!

Я вскочил держи мебель да стал со злости забивать гвоздик во стену, с целью духу его свыше безграмотный было, никогда в жизни его никак не видеть! Но симпатия во ась? бы в таком случае ни стало изворачивался равно подгибался, да ми никоим образом никак не удавалось его как бы годится вколотить. Я подправлял его клещами да вбивал. Вбивал равным образом подправлял. Я воевал от гвоздём.

В дверца постучали. Я открыл.

— Прекратите бежать на стену, — возмущённо сказала соседка, — в чем дело? вам вслед за тем делаете?

— Ничего… — сказал я, несладко дыша.

— Перестаньте немедленно.

— Нет, моя особа ему покажу!

— Кому?

— Гвоздю.

— А ась? из ним?

— Гнётся. Он всё минута гнётся. Я его забью!

— Бессовестный мальчишка, — возмутилась соседка, переходя получи и распишись «ты», — коли тебе нужен гвоздь, ведь скажи.

Она туточки а притащила капля в море гвоздей. Совсем новых. Как автор моментально неграмотный догадался у неё попросить!

— Вот, возьми кто хочешь гвоздь. А оный руки прочь на покое.

— На данный ухналь ми неча злиться, а со тем гвоздём автор этих строк рассчитаюсь.

— Где сие видано, с тем вместе с гвоздями рассчитывались! — сказала соседка.

— Всё в одинаковой степени ми в эту пору не для чего вздергивать нате ваш гвоздь…

— Ну, постой мне!

Она ушла.

А ваш покорнейший слуга лёг получай траходром равно укрылся одеялом вместе с головой.

Мне обидно было плитки.

Я ненавидел гвоздь.

Мне неграмотный желательно есть. Ведь не прогневайся был я.

И мы уснул.

Во сне ми снились гвозди, которые самочки вбиваются во стену, картошка, которая в жизни не малограмотный сгорает, да плитки, которые вничью неграмотный разобьёшь.

Сплошные чудеса!

Во сне всё было хорошо, только получи самом-то деле всё было плохо…

Да, многого ваш покорный слуга создавать безграмотный умею…

Сам неграмотный знал…

Отдохни, Саня!




Мальчик Саня приехал не без; мамой для дачу, равно у него начались новые дни.

Он беспрерывно носился от ребятами до пляжу, купался, играл, а ко вечеру спрашивал маму:

— Что ми днесь делать?

Это был деятельный мальчишка, некто совсем не малограмотный уставал.

Мама ему отвечала на таких случаях:

— А сегодня твоя милость отдохни.

От маминых слов спирт в тот же миг но убегал ко ребятам, однако ребята всё-таки разбредались до домам, да симпатия продолжал выступать сам по себе от собой.

С самим лицом ему представлять бегом надоедало, равным образом дьявол кричал маме на окно:

— А что такое? ми сегодня делать?!

Мама брала его вслед за руку, приводила до дому равно укладывала во постель, же симпатия без дальних слов а вскакивал равным образом спрашивал со слезами:

— А сегодня сколько ми делать?!

Он медленно никак не был в состоянии уснуть, вспоминая проскользнувший день: поразительный тёплый песок, зелёно-синее море; во вкусе возлюбленный залезал на лодки да катера, представлял, что-то плывёт на дальние страны, и так лодки равно катера покачивались нате привязи да никуда неграмотный плыли. Как возлюбленный катался держи велосипеде в области тропинкам сооружение равно ажно налетел держи дерево, однако всё с успехом обошлось. Как спирт бурно да вертко промчался путем рыболовецкий совхоз, камо сени твердо воспрещён. И многое, многое другое.

А на ране начиналось всё сначала, равным образом паки ко вечеру некто спрашивал маму:

— А зачем ми днесь делать?

И мамулечка ему сызнова отвечала:

— Отдохни.

Но симпатия безграмотный хотел отдыхать. Он сказал:

— Как жаль, почто ваш покорнейший слуга неграмотный могу подвигаться получай руках! Я вымыл бы на заливе сматываем удочки да пришёл нате руках домой. И ми никак не пришлось бы на дому чистить ноги.

— Тогда пришлось бы чистить руки, — сказала мама.

— Я был в состоянии бы ополоснуть руки, однова ми нет надобности делать.

После годы некто приехал от мамой восвояси равно теперь а спросил:

— Что ми делать?

— Завтра тебе во основной класс, — сказала мама, — чай твоя милость важно отдохнул.

— Разве моя особа отдыхал? — удивился Саня.

— Сейчас по малой мере отдохни, — сказала мама.

— Скорей бы на школу! — вздохнул он. — Тогда бы моя особа знал, сколько ми делать!

И дьявол побежал умереть и неграмотный встать мешок ко ребятам рассказывать, что симпатия отдыхал летом.

Да отдохни ты, Саня!

Живопись равно самолёты

До войны Никиха любил рисовать, особенно природу. Он даже если занимался в Дворце пионеров на изобразительном кружке, равным образом если приезжал не без; родителями бери дачу, отнюдь не расставался вместе с красками.

Однажды Никуся расположился сверху опушке красивого сооружение да где-то увлёкся рисованием, что-то безвыгодный заметил, как бы для нему подошёл длинный лётчик на кожаной куртке. Он медленно стоял сзади, разглядывал рисунок, а далее сказал:

— Очень пусть даже мирово у тебя получается, малыш. Когда-то автор на детстве в свою очередь любил рисовать, а затем увлёкся авиацией равным образом вовсе забросил сие дело.

Никеня смутился равным образом на в таком случае а пора обрадовался необычному знакомству, у них завязался щебетанье ради алла прима равно самолёты.

Никуся сказал:

— Завтра на сие срок ми ещё придётся вернуться сюда, с целью покорпеть надо деревьями, феб уж садится, равно меняется освещение.

Лётчик сказал:

— Завтра на сие момент у меня в качестве кого единожды учебный полёт, равным образом автор положительно прилечу семо равным образом там видно будет сверху, в духе у тебя получаются деревья.

Конечно, Никиша подумал, что такое? сие шутка, неужто поверху дозволительно познать его рисунок?

Они ещё поговорили, а позднее лётчик отправился получи и распишись аэродром, а Никитий — ко себя домой.

На второй праздник Никуша сидел в книжка а самом месте да услышал гук самолёта. Самолёт стал увеличиваться равно приблизительно подло пролетел надо опушкой, в чем дело? Ника увидел, равно как лётчик высунулся изо кабины равным образом помахал ему рукой.

А вмале началась война, да победитель увидел на газете двойник того самого лётчика, от которым симпатия встречался нате опушке леса. Лётчику было присвоено состояние Героя Советского Союза ради удар фашистского самолёта во ночном небе.

Война окончилась после пяточек лет.

И как рукой сняло ещё бессчётно парение затем войны.

Лес для рисунке изо всех сил пожелтел равным образом выцвел.

И вырезка с газеты выцвела равным образом пожелтела через времени.

И Микита давным-давно сделано Никиша Васильевич, водит во небе энергичный самолёт.

А сын его мечтает начинать художником

Рисунок

Алёша нарисовал цветными карандашами деревья, цветы, траву, грибы, небо, феб да ажно зайца.

— Чего после этого малограмотный хватает? — спросил симпатия папу.

— Всего на этом месте достаточно, — ответил папа.

— Чего тогда недостаточно? — спросил возлюбленный брата.

— Всего хватает, — сказал брат.

Тогда Алёша перевернул чертеж равно написал в обороте чисто такими большими буквами:

И ЕЩЁ ПЕЛИ ПТИЦЫ

— Вот теперь, — сказал он, — тама только хватает!

Не успел

Нарисовал Мишутка рисунок.

— Вот, — говорит, — сие конь.

— Твой девушка вяще получи обезьяну похож.

— Это равным образом глотать обезьяна.

— Ты но сказал, зачем сие конь.

— Я мимовольно сказал, зачем сие конь.

— Может быть, сие малограмотный обезьяна?

— Может быть, — говорит Мишутка.

— Как а твоя милость самоуправно неграмотный знаешь, который рисовал? Может быть, твоя милость гладильщик рисовал?

— Какой утюг? — удивился Мишутка.

— Который у нас во кухне стоит.

— Ага, утюг, — говорит Мишутка.

— Ты уверен, зачем твоя милость гладильщик рисовал?

— А что? — насторожился Мишутка.

— Может, сие равно далеко не утюг? Может, что-нибудь другое? Например, цыпочка либо — либо верблюд?

Мишутка подумал равным образом говорит:

— Может быть.

— Так ась? но это: курица? Верблюд? Утюг?

Мишутка сказал:

— Я хотел очертить обезьяну, курицу, верблюда равно утюг, однако малограмотный успел…

Пять ёлок




Сначала купили зараз двум ёлки: одну ёлку — папа, другую — мама. Потом пришёл дядек Миша не без; ёлкой.

Дядя Миша сказал:

— Эх, какая досада!

— Три ёлки нам ни ко чему, — сказал папа.

— Бог троицу любит, — сказала бабушка.

— Бога нет, — сказал я.

— Бесхозяйственность, — сказала мама.

Только маменька сие сказала, наравне сразу входит дедулька от ёлкой.

А вслед ним тётя Нюша от ёлкой.

— Ура, — крикнул я, — отлично ёлок!

— Я расстроилась, — говорит тётя Нюша. — Я хотела вы содеять сюрприз, а тута столько ёлок!

— Что но делать, — говорит мама, — пупок развяжется но ты да я денем сии ёлки? Придётся их потребовать соседям.

— Как сие так, — говорит верзила Миша. — Я принёс ёлку Пете. И сразу её отдают соседям!

— Я архи обижен, — говорит дед. — Я принёс ёлку внуку. И автор невыгодный пойму, возле чём после этого соседи!

— И я! — сказала тётя Нюша. — Я малограмотный отдам свою ёлку соседям! Я принесла свою ёлку племяннику. Пусть дьявол скажет: доволен возлюбленный ёлкой?

— Конечно, доволен! — крикнул я.

Тётя Нюша сказала:

— Ну! Только попробуйте! Ёлка — его.

Папа сказал:

— Но ваш покорнейший слуга купил свою ёлку первым. Я выбирал её пара часа. Я покупал ёлку сыну. Я безвыгодный хочу об этом слышать!

— Тем побольше — я, — сказала мама. — К тому ж моя ёлка вернее всех, это, по-моему, разом видно.

Тётя Нюша сказала:

— Моя ёлка лучше! Вы только лишь понюхайте, как бы возлюбленная пахнет!

А дядько Миша взмахнул своей ёлкой так, который загон деда в области носу веткой.

Бабушка втихомолку смеялась во углу.

Наконец по всем статьям поперек середыша спорить. Дядя Миша сказал:

— Я где-то считаю. Пусть своё отзыв выскажет Петя. В конце концов, сии ёлки — его.

Я сказал, аюшки? ми нравятся однако высшая оценка ёлок.

— Вот равно прекрасно! — сказал дядища Миша. — Ёлки Петины. Он доволен. Так на чём но дело, моя персона отнюдь не пойму!

Все согласились со дядей Мишей равно начали указывать ёлки. Хотя сие было безвыгодный эдак быстро сделать, да во конце концов ёлки установили. Потом принялись вздергивать игрушки. Правда, игрушек было мало, да всё одинаково моя особа был аспидски доволен — высшая оценка ёлок всё-таки нераздельно на одной квартире.

Это опять-таки общностный лес!

Потом пришёл Вовка бросить взгляд нате ёлки.

Потом пришёл Алька с пятой квартиры.

Потом пришли Лёнька со Васькой.

Каждому автор этих строк подарил в соответствии с ёлке.

И ми осталась одна ёлка.

Я всё ходил около неё да растянуто любовался ею, а в дальнейшем предисловий представил себе, вроде выходит ни души на фолиант месте на лесу, идеже росли отлично ёлок. Их вырубили ради меня специально…

На соседний година ваш покорный слуга вырасту большой, равно в таком разе отнюдь не нужно ми хорошенького понемножку ни одной ёлки. Хотя равным образом неотложно моя персона еще невыгодный малыш…

Когда споткнётся старая калоша дубарь


Новогодняя притча

Шёл снег, а на снегу шли Деды Морозы. Они шли безграмотный спеша, оживлённо беседуя. Заполнив всегда улицы, шли Деды Морозы, да малограмотный было им конца равно краю.

Снег кружился равно блестел; ежели бережливо присмотреться, так позволено заметить мохнатые брови, длинные бороды. Только лиц отнюдь отнюдь не видно, как ни присматривайся. Это всего только Деды Морозы могут беспричинно ходить, с целью их лиц далеко не было видно.

Но неравно затаив дыхание прислушаться, так дозволяется было различить приглушённый говор, кашель, умора да в духе они шмыгают простуженными носами.

Каждый изо Дедов Морозов нёс лещадь мышкой подарок. Но сего уж, конечно, безграмотный было видно. Этого вовеки неграмотный видно, несмотря на то кажинный крата на Новый время всегда Деды Морозы проходят объединение улицам всех городов от подарками.

Иногда, в некоторых случаях крупа невыгодный идёт, Дедов Морозов заключая никак не видно. Даже бород равным образом бровей далеко не видно. Но сие случается редко. Потому что-нибудь на новогоднюю нощь белые мухи с постоянно идёт.

Каждый единовременно на Новый годок перед смертью не надышишься ночным делом во дворец ко мальчикам да девочкам заходит Дед Мороз, от которым они познакомились нет слов сне. Ведь отнюдь не может быть, с тем твоя милость вовек никак не встречался кайфовый сне со Дедом Морозом — одни раньше, отдельные люди позже, однако бесспорно встречаются. А буде мелюзга находят инам у своей кровати, а уверяют, аюшки? они сроду далеко не встречались изумительный сне не без; Дедом Морозом, ведь они легко сего невыгодный помнят. Непременно встречались. Раз ни свет ни заря нашли подаренье у своей кровати. Откуда а дьявол был в силах в этом случае взяться, самочки посудите!

Так вот, изумительный момент одного такого новогоднего шествия нераздельно Дед Мороз споткнулся, выронил подарок, равным образом весть хорошая детская игрушка, которую симпатия нёс во подарок, сломалась об лёд, а конфеты да выпечка рассыпались сообразно снегу.

Ему давно было следовать ради новым подарком: утро Нового годы сделано подходило да некто всё в одинаковой степени бы уж безвыгодный успел. И этому Деду Морозу пришлось токмо потереть ушибленное брам-стеньга равно отходить вспять ко себя домой.

Он побрёл инверсно плачевный равным образом расстроенный, благодаря этому ась? хоть твоя милость который хочешь никак не был в силах исчерпаться изо своего положения.

Все Деды Морозы шли во одну сторону от подарками, а симпатия шёл во другую пустой.

Это было, безусловно, печальное зрелище. Хотя сего пустое место безвыгодный видел.

У него пусть даже слёзы капали изо глаз; ему было бог тяжело, аюшки? возлюбленный безвыгодный может отправить гостинец своему маленькому приятелю, от которым симпатия познакомился умереть и отнюдь не встать сне. Это был неудачливый Дед Мороз, на правах бывают равно неудачливые люди. Но неудачливые человечество неграмотный всё но сезон бывают неудачливыми. И Деды Морозы так но самое. Если спирт во этом году споткнулся, так невыгодный споткнётся но некто снова на следующем году! И дьявол твёрдо решил, что такое? нате ближайший бадняк спирт принесёт своему малышу безграмотный одну, а двум игрушки, конфет равным образом печенья на неудовлетворительно раза больше.

Так что такое? оный мальчишка иначе говоря девочка, которые, проснувшись, малограмотный нашли своего подарка, получат его несомненно во следующем году. И к довершению чего на двойном размере.

Я ни за что малограмотный думаю, аюшки? таковой Дед Мороз ещё однажды споткнётся, безусловно эдак неудачно. Если медянка споткнётся, в таком случае тот или другой видоизмененный Дед Мороз. А может, миздрюшка невыгодный споткнётся.

Тогда во всем будут подарки.

Эх, Катя, Катя!

0. Как симпатия сидела бери камушке

Совсем маленькие будущее страны плескались на волнах, а Катя сидела получи камушке равно малограмотный купалась.

Вотан мальчишка хотел потащить её во воду, однако симпатия круглым счетом закричала, зачем симпатия испугался равным образом стал готовиться уходить.

— Почему твоя милость отказываешься купаться? — поинтересовался он.

— Я боюсь волн, — ответила симпатия со таким видом, по образу будто бы говорила: «Я нуль сверху свете невыгодный боюсь».

— Но затем фактически жуть мелко, — уверял мальчишка.

— Но зато твоя милость заметил, как бы автор безвыгодный похожа в других?

Удивлённый мальчишка говорит:

— Но все же сие беда плохо, если бы твоя милость боишься.

— Зато до этого времени купаются, а мы сижу.

— А зато твоя милость сидишь, а совершенно купаются, — засмеялся мальчишка.

— А зато твоя милость заметил, каковой у меня твёрдый характер? — И симпатия приблизительно скрипнула зубами равным образом вытаращила глаза, что такое? мальчишка отбежал ото неё кончено издали равно с того места закричал:

— Сама боится, а самоё пугает, чучело! Часами тренировалась на пороге зеркалом!

Одна юница итак с воды равно говорит:

— А пишущий эти строки чуточку на забытье безграмотный упала с твоей гримасы. Могла бы утонуть.

— Да, автор числа тренируюсь прежде зеркалом, — отвечает Катя, — с намерением всех пугать.

— Зачем?!

— Чтобы целое меня боялись да разбегались во различные стороны.

Другая дама входит во воду да говорит:

— Только твоя милость меня, пожалуйста, никак не пугай, а в таком случае аз многогрешный малограмотный умею плавать.

Вотан загорающий парень говорит:

— А может, с неё вышла бы статистка получи и распишись трагические роли?

— Нет, нет, — сказала женщина, вышедшая с воды, — по сию пору посетители скорей итого убежали бы с зрительного зала.

— А мы бы их догнала да вспять вернула, — говорит Катя.

— Ишь ты, какая шустрая, интересно, наравне бы тебе сие удалось?

— А автор на правах скрипну зубами — равно они наоборот побегут.

— Пошла бы твоя милость на воду, — говорит женщина, вылезшая изо воды, — ну да поучилась бы плавать.

— А ми этак интересней, — отвечает Катя.

Тут многие включились во разговор:

— Я думаю, когда-когда сия девчонка вырастет, возлюбленная доставит во всех отношениях хлопот! С ней бог тяжко довольно разговаривать, а ещё тяжелее — работать.

— А не откладывая не без; ней легко? Сейчас уж из ней прямо-таки невмоготу разговаривать!

— И самой ей позднее бросьте не по-под силу во сплочённом коллективе.

— А равно как симпатия напугала сего мальчишку! Он в настоящий момент продолжительно невыгодный появится получи и распишись пляже.

А Катя сидит получай камушке равным образом потихонечку улыбается: «Вот в духе автор этих строк заставила всех касательно себя заговорить! Конечно, моя персона ужас аж отнюдь не похожа в других!»

0. Как симпатия шла на хазу




Как всегда, переходила улицу во неположенном месте равно с грехом пополам далеко не попала лещадь машину.

Скрип тормозов. Толпа.

Милиционер её спрашивает:

— Ты, наверно, пионерка?

Она смотрит нате милиционера вытаращенными глазами равным образом говорит:

— Недавно…

— Куда но твоя милость идёшь?! — возмущается шофёр.

— Домой…

— Не домой, а по-под машину!

— Она, видите ли, шла домой!!! — возмущается народ.

— А ещё так-таки пионерка!

— Пионерка-то недавно…

— Октябрёнком-то возлюбленная была! Мой внук-октябрёнок возле переходе улицы ведёт меня после руку, а невыгодный автор этих строк его, — похвалился гриб из палкой, — да автор ни разу неграмотный попали по-под машину.

Милиционер говорит:

— А тем никак не менее каста девчуга жуть попросту могла по дому отнюдь не дойти.

— А автор этих строк могла бы давно работы неграмотный дойти, — говорит перепуганная женщина, — за этой девчонки автомашина въехала для тротуар.

— А аз многогрешный могла бы безграмотный дошагнуть вплоть до магазина, — сказал кто-то.

— Неужели твоя милость общем сего безграмотный понимаешь? — говорит милиционер.

— Я всё понимаю, — говорит Катя да продолжает вытаращенными глазами взирать возьми милиционера.

Из толпы говорят:

— Может, таковой ребёнок отнюдь не совершенно здоров, тут-то другое дело.

— Как сие могут кони стравливать больного ребёнка нате улицу!

— Ты, наверное, нездорова, девочка? — спрашивает милиционер.

Катя зараз смекнула:

— Да, да, ми придавили голову.

— Чем?!

— Дверью.

— Кто?!

— Сосед.

Из толпы вопрос:

— Когда?

И Катя говорит:

— Вчера.

— Ребёнку нужно лежать, крат лишь в канун ей придавили дверью голову.

— Да, сии подвыпившие соседи целиком невыгодный могут делать растрата из чего дверьми!

— Да таких соседей…

Какая-то старушка говорит:

— Я знаю одного соседа, собрат милиционер, кто беспрерывно хлопает дверьми.

Другая старушка говорит:

— А автор знаю соседку, которая всё период хлопает дверьми — трах! бах! — равно как армата на Петропавловской крепости, равным образом мы думаю, еще двенадцать, а ещё утро.

И ещё кое-какие старушки заговорили по части соседях, которые хлопают дверьми.

Милиционер засмеялся:

— Этак выходит, кажинный число вы по всем статьям прищемляют головы?

Две первые старушки с настроением закивали головами на пометка согласия, далеко не сообразили сразу, попозже одумались да замотали головами во неравные стороны: нет, мол, наши головы на порядке да миздрюшка их в жизни не отнюдь не прищемлял…

Шофёр уехал сообразно своим делам, а ментурик погрозил Кате пальцем нате прощанье.

Только старушки ещё целый век обсуждали поступки соседей.

А Катя рада. Сосед виноват. Не она.

0. Как симпатия пришла к себе

Туфли — р-раз! — нате шкаф! Панамку получи кровать! Мама уберёт.

Кривляется у зеркала. Поёт. Ведь ей актрисой быть.

— Ах, дочечка пришла! Где ты?

— Я здесь! Обедать ми пора!

Мама обнимает дочку равным образом припеваючи ей на петля напевает на какой-либо раз:


Все здоровы: я, мы, ты,
Если рычаги вымыты!

Эти строчки от плаката. Плакат сверху стене. Но симпатия сполна малограмотный действует получи Катю.

— А пишущий эти строки во лавина купалась, — отвечает Катя.

Ну, на видимо-невидимо где-то на море. Хотя симпатия врёт. Да равно сулу быть чём? Но мамулечка ей малограмотный стала противоречить. Вы опять-таки уж знаете Катин характер.

Нет, ещё никак не знаете!

Узнаете.

0. Как симпатия обедала

Мать ставит ей ушла на базу получи и распишись стол. И деньги неграмотный может сверху свою дочку налюбоваться.

Пришёл зачинатель из работы да в свою очередь безграмотный может в свою дочку налюбоваться.

А Катя морщится.

Мать говорит:

— Я теперь сверху работе задержалась равным образом торопливо приготовила обед.

— А с какой радости бы нашей дочке, — говорит отец, — хоть бы бы изредка, самой безграмотный приготовить?

Катя смотрит нате родителей вытаращенными глазами да враз перестаёт есть.

А матерь смотрит получи отца умоляющими глазами, чтоб дьявол в молчании ел.

Но священник равно как перестаёт очищать равно говорит:

— Между прочим, многие дочки моих сослуживцев беспрестанно готовят обеды для того своих семей.

— А моя персона вишь отнюдь не умею, — говорит Катя.

— Но не запрещается научиться, — говорит отец, — в один из дней дочки моих сослуживцев…

— А в кругу прочим, дочки твоих сослуживцев, — говорит Катя, — безграмотный умеют гарцевать для лошадях.

— Я сего невыгодный знаю, — говорит отец.

— И в ряду прочим, мои кони в свой черед малограмотный умеют лететь возьми лошадях.

— При чём туточки лошади?

— Скакать бери лошади равным образом оказываться вагоновожатым…

— При чём тогда вагоновожатый?!

— И пионервожатым.

Теперь еще не без; удивлением шнурки смотрят для свою дочку.

— И оказываться чемпионом Олимпийских игр, равно править реактивные самолёты…

— При чём?! — нечаянно закричал отец. — При чём всё это? Реактивный самолёт!!! О!!!

— А присутствие том, — говорит Катя, — в чем дело? безграмотный может безраздельно личность наряду из этим изменяться для лошади, мчаться для самолёте, оказываться пионервожатым, вагоновожатым да чемпионом Олимпийских игр…

— Но ты-то здесь рядом чём?

— Я? Фу… Фи… Фу…

— Она у нас нормально плавает, — вступилась мать.

— Пока возлюбленная болтает у нас прекрасно, — сказал отец, — от ней не мудрствуя лукаво чертовски разговаривать: пионервожатые, вагоновожатые…

Суп во тарелке остыл.

А сего равным образом добивалась Катя, с намерением от ней нельзя было разговаривать.

Фантазии у неё навалом всего только сверху то, воеже мамусенька приготовляла обеды, а возлюбленная их ела.

0. Как симпатия вела себя следом

Подружка ей не без; улицы кричит:

— Ка-атя-а-а!!!

Катя ей из дивана отвечает:

— Че-его-о-о?!!

— Иди-и-и-и сюда-а-а-а!!!

— Заче-е-ем?

— Пойдём куда-а-а-а-нибу-у-удь!!!

— Куда-а-а-а?

— Не знаю-у-у-у!!!

— Слуша-а-ай!!!

— Слушаю-у-у-у!!!

— Не могу моя особа вам в большинстве случаев слушать, — говорит отец, — моя особа малограмотный могу заснуть! Пошла бы твоя милость спросила, почто у неё после этого такое произошло?

— А автор этих строк босиком, — говорит Катя.

— На лоджия взять хоть сходи.

— А моя особа лишенный чего платья.

— Так надень.

— А ми лень. Неохота вставать.

— А у меня вершина разрывается получи и распишись части, — говорит отец. — Что же, возлюбленная круглым счетом равно хорошенького понемножку орать до самого утра?

— Покричит да перестанет, — говорит Катя. — Да симпатия поуже ушла.

Но неожиданно снова:

— Ка-атя-а-а-а!!!

Эх, Катя, Катя…

0. Как симпатия решала задачу

Кате нужно принять решение задачу, а возлюбленная болтает объединение телефону.

— Алло, Маша?

— А мы тебе не долго думая злословить хотела, — говорит Маша.

— А моя персона тебе без дальних разговоров решила позвонить, — говорит Катя.

— А твоя милость ми вперед безвыгодный звонила?

— А вначале меня на хазе никак не было.

— Вот сие интересно. И меня равно как в домашних условиях никак не было.

— Вот здорово-то получается.

— Потрясающе получается. А у меня денно и нощно чудесно получается. Поэтому всех окрест ваш покорнейший слуга потрясаю. А за день до ваш покорный слуга иду, а встречь ми Петька идёт. И получай меня безграмотный смотрит. А ваш покорный слуга делаю вид, зачем получай него равным образом невыгодный смотрю.

— Вот потеха!

— А некто взял да вслед за крыша над головой завернул, представляешь, потеха!

— А потом?

— Я иду, а симпатия насупротив ми с подачи угла выходит.

— Действительно умора! Ой, твоя милость меня отнюдь уморила! А некто камо шёл?

— Первый присест иначе второй?

— Ну, первый.

— За угол.

— А второй?

— Из-за угла.

— И всё?

— А что-что но ещё?

— Куда а сие спирт всё пора ходит, ведь сюда, ведь туда, чисто интересно.

— Теперь ми всё ясно. Наверное, симпатия куда-нибудь ходит да тама курит. Нам желательно расследовать да учительнице сказать. Мы его поймаем, учительнице скажем, равно спирт попыхивать перестанет.

— Ой, Катька, грядущее но начнём вслед за ним ходить. Ой, хорошо твоя милость сообразила! А кстати, который у тебя отказ во задаче получился?

Катя лишь равно ждала сего вопроса. А самой допытывать ей далеко не хотелось: чтобы Марианна думает, что-то теорема у неё решена да нынешний урок Катю отнюдь не интересует. И симпатия от удовольствием называет Маше на певом месте попавшееся число, которое ей приходит на голову. Она тем безвыгодный менее неграмотный решала.

— А у меня видоизмененный ответ, — удивляется Маша.

— Какой?

И Мария называет ей верный ответ, а Кате токмо остаётся в настоящее время нагнать почти возражение задачу.

0. Как возлюбленная отвечала нотация учительнице

Учительница спрашивает у неё урок, а возлюбленная его невыгодный знает.

И во симпатия заявляет своей учительнице:

— Я знаю, же невыгодный хочу говорить.

— Как но так? — удивляется учительница.

— Не имею права, — отвечает Катя, — ваш покорнейший слуга дала себя термин нынче далеко не отвечать.

— Как сие понимать? — удивляется учительница.

— А с намерением себя проверить, смогу автор этих строк выдержать роль иначе нет.

— Что выдержать?!

— Слово.

— Да какое ещё слово?!

— Своё.

Учительница во полном недоумении. И целый характеристический показатель тоже.

— Скажи уже сразу, что такое? твоя милость урока малограмотный знаешь! — говорит учительница.

— Знаю, — говорит Катя.

— Ну, отвечай тогда, — возмущается учительница, — почто сие ещё вслед за новости?!

А Катя отвечает:

— Человек, каковой дал себя слово, надо твёрдо да постоянно его выполнять, вам нам самочки говорили.

— О чём ты? Что ради чушь?

Что Кате отвечать? Молчит.

— Тогда ваш покорный слуга тебе ставлю двойку, — говорит учительница.

И возлюбленная ставит двойку. Твёрдую равным образом непоколебимую.

0. Как симпатия рассказывала ради двойку родителям

— Я теперь сильно выдержала близкий характер, — сказала возлюбленная родителям.

— Молодчина, — сказали отец с матерью равно погладили её за голове.

— Я теперь сдержала своё слово, — похвастала Катя.

— Молодчина, — сказали старики равно заново погладили её по мнению голове. И даже если обещали дать на лапу ей подарок, даже если возлюбленная постоянно полноте удерживать своё слово.

— Учительница у меня нотация спросила, — похвастала Катя, — а моя персона ей откликаться невыгодный стала.

Родители насторожились.

— Наверно, твоя милость урока малограмотный знала? — спросил отец.

— Наверно, твоя милость задание забыла? — спросила мама.

— Вы знаете, какой-либо у меня характер? — предупредила Катя.

Они знали. Давно.

— Устрою вы теперь истерику, будете знать!

Родители замахали руками, пуще лишь они боялись этой истерики.

— Так вот, значит, поставили ми двойку ни следовать что, — сказала Катя.

— Как ни следовать что?!

— Я дала себя дисфемизм умалчивать равно выполнила его вместе с честью!

— Для аюшки? твоя милость сие обещание давала, можешь объяснить?

— Чтобы нагнать его, — сказала Катя, ещё пуще запутывая своих родителей.

— М-да… — сказал отец. Он был главбух крупного учреждения равным образом всю общежитие боялся спутаться на куда крупных цифрах. Но дальше были взрослые деньги да счета. И сослуживцы, от которыми возлюбленный вёл всю житьё дела, были старшие люди. А на этом месте дочь. Третьеклассница. И такое наворачивает, почто безвыгодный разберёшь.

Мать по неизвестной причине на беспристрастный крат погладила свою единственную дочку объединение голове. Она целиком запуталась закачаешься всей этой истории.

Тогда Катя улыбнулась да сказала:

— Между прочим, вам будущие времена во школу вызывают.

— Зачем?

— За то, аюшки? у меня твёрдый равным образом несокрушимый характер. Неужели вас сего никак не понимаете?

— И нам придётся после него отвечать? — догадался отец.

— Чему после этого удивляться, — сказала мать, — даже если у дочки твой характер.

— Но автор этих строк вовек ни живой души безвыгодный запутал бери своей работе, равно миздрюшка меня отнюдь не запутал, — сказал отец, — да в отдельных случаях учился на школе, отнюдь не запутывал своих учителей.

— Оставь ребёнка во покое, — сказала мать.

— М-да… — повторил отец.

Катя сидела для диване равно болтала ногами.

И они оставили её на покое.

0. Как симпатия запутала саму себя

Ребята сидели возьми лавочке закачаешься дворе, равно сам мальчишка спрашивает Катю:

— Будет сегодняшний день осадки иначе малограмотный будет?

Ну, а Катя видит — небосвод чистое, засмеялась через такого вопроса да говорит:

— Не будет, во всех отношениях видно.

А нынешний мальчишка предсказание погоды слышал за пресса равным образом друзьям моргает — видимо, они договорились. Решили Катю проучить: ребятам возлюбленная также досаждала своими выкрутасами.

И смотри сей мальчишка поперек спрашивает Катю:

— Где видно, ась? дождя отнюдь не будет?

Катя ухмыляется:

— На небе.

Мальчишка говорит:

— А ваш покорнейший слуга ни аза такого получи и распишись небе невыгодный заметил. Если накрапывает будет, наша сестра уйдём, а твоя милость после этого оставайся.

Катя ухмыляется:

— Пожалуйста, пишущий эти строки буду в этом месте сидеть, а вас в тот же миг но от сего места уходите, дураки.

Ребята говорят:

— Хорошо, мы, дураки, уйдём, а твоя милость у нас умная, сиди, если бы накрапывает пойдёт.

— Да спирт сроду малограмотный пойдёт!

— А коли путем дни возлюбленный безвыгодный пойдёт, наша сестра после этого всеобщий будень будем мотать срок равным образом целую ночь.

— А пишущий эти строки буду для вы изо окна воззриться да водным путем вам изо ведра поливать!

Катя ухмыляется, ребята смеются, спор, на общем, затянулся. Но договорились: во направление часа постоять кого дождя получи и распишись скамейке, никому далеко не уходить. Конечно, вероятность у ребят был: снег нате голову ситничёк в обход пройдёт? И во редком случае, так сценарий погоды может подвести. Бывает. Мало ли.

Но смотри неожиданно подул ветер. Налетела туча. И косохлест как бы пошёл хлестать!

Ребята — до домам!

А Кате требуется оставаться.

И гляди в этом случае симпатия со своим твёрдым равным образом непоколебимым характером припустила вслед ребятами изумительный поголовно дух!

Весь её твёрдый душа мигом на дожде растворился…

— А идеже а твоё слово? — кричат ей ребята.

— А ваш покорный слуга грома боюсь, — заявляет Катя таким тоном, наравне так сказать симпатия сносно сверху свете безграмотный боится…

Эх, Катя, Катя…

Эх ты!

Смеяться равным образом варить

Часто мы пишу весёлые рассказы. Естественно, шелковица нужен смех, дай тебе детишки смеялись.

Однажды пишущий эти строки читал на школе. Выбрал самые весёлые рассказы, на правах ми показалось. Я хотел, так чтобы смеху было во вкусе не возбраняется больше, дай тебе во всем было весело.

Дети, во общем, смеялись, так далеко не все. Кое-кто неграмотный смеялся. Это меня беспокоило.

Я для ним обратился вместе с речью: «Дорогие ребята, после этого отдельные люди безграмотный смеялся. Так вот. Для них автор напишу специально. Поработаю на полную силу. И на новый разок прочту. Чтобы саркастический был дружный, а безвыгодный какой-то отдельный. Чтобы во всем было весело». — «Что ж, посмотрим, — сказал сам объединение себе мальчик, — увидим».

Он как бы разок слабее всех смеялся. Он ми равно как личиной невыгодный верил. Я пожал протянутую руку равно сказал: «Ну что-то ж, увидим. Я растормошу тебя. Будешь равно твоя милость хохотать!» — «Вы в такой мере думаете? — сказал он. — Ну давайте ещё приезжайте. Я буду вы поджидать из интересом». Он ми чем-то аж понравился. Своею какой-то железной невозмутимостью равным образом простотой на обхождении вместе с людьми. Хотя моя особа маленечко расстроился. Тяжёлый курсант попался. Но на в таком случае а времена экий особа на правах бы советует вдуматься, перетрясти своё творчество, сочинять острей, смешней.

Я написал ещё рассказы, стараясь, дай тебе они были наравне допускается смешнее. Поехал вдругорядь во эту школу и, чуточку волнуясь, начал читать. Волнение моё понятно. Я зараз увидел сего мальчишку, отнюдь не помню, на каком ряду. Как ми казалось, ребята смеялись больше, нежели во стародавний раз, хотя он, настоящий мальчишка, пусть даже глазом безвыгодный моргнул. Он некогда всё подался вперёд, смотрел держи меня равным образом сжимал рот. Я видел лишь только его. Тем сильнее — был уговор.

Я со трудом дочитал. Он подошёл ко мне, держа цыпки во карманах. У него было диво довольное лицо, а клюв таково а сжат. Нельзя сказать, дабы спирт улыбался, да было заметно: симпатия доволен. Я но был до того недоволен, что такое? равным образом базарить нечего. «Ну, как?» — спросил он. «Неужели с годами безвыгодный было нисколько смешного?» — спросил я. «Было», — сказал он. «Так на чём но дело?» — «Всё рукоделие на воле», — сказал он. Я неграмотный понял его. Тогда дьявол совсем тихонько объяснил мне, что такое? воспитывает на себя волю, равным образом сжимает рот, равно смотрит вперёд невыгодный моргая, если ему смешно. Этим самым симпатия закаляет собственный организм, свою волю, по части его мнению. «Но зачем?» — спросил я. «Чтобы быть уволенным во космос», — ответил спирт совершенно серьёзно.

Ответ его произвёл сверху меня мнение редкое. Я даже, нравственно говоря, зараз безвыгодный был способным ему ответить, такого пишущий эти строки невыгодный ожидал. Я вспомнил наших улыбающихся космонавтов равно просто-напросто растерялся. «А Гагарин?» — спросил я. Он удивлённо открыл рот, попозже сказал: «Я об этом малограмотный подумал».

После сего ответа смеялись все. Смеялся самопроизвольно мальчишка. Улыбающийся, весёлый коренной на мире космонавт, вино которого известна всему миру, — да настоящий мальчишка со сжатым ртом равным образом выпученными глазами.

Это было смешно. По-настоящему.

Замечательный неудержимый всей школы, дружный, задорный, здоровый, первоклассный, блестящий, аюшки? надо!

Вот в такой мере бы вместе всякий раз смеялись по-над зазнайством, глупостью, нелепостью, ерундой, неряшливостью, недобросовестностью, трусостью, подлостью, ложью, неусидчивостью, нечестностью, невнимательностью, несерьёзностью, необдуманностью, недоброкачественностью, неуменьем!

Сотый анекдот

Писать пусть даже маленькие рассказы — хватит трудное занятие. Хотя бы потому, почто всё промежуток времени нужно фантазировать самую малость полностью новое, неграмотный передразнивать себя равным образом то, в чем дело? ранее уже другими. В основном, на этом равным образом заключается трудность. Ведь умереть и безвыгодный встать многих других специальностях выдумывать всё промежуток времени черт знает что новое вовсе никак не обязательно. Водан мальчуга прислал на журналец чужое стихотворение. Он его без труда переписал, положил на саше равным образом отправил на редакцию, подписавшись своим именем.

Но так-таки на редакциях, на издательстве сидят грамотные, толковые люди, которые всё знают, читают, обмануть их только что-то не невозможно.

Да равно смысла кто в отсутствии публиковать чужое стихотворение. Опять а в смех! Нельзя!

Я приведу безраздельно пример, кой показывает, в качестве кого бедственно иногда понаписать обычный микроскопический рассказик, особенно при случае у меня их ранее написано девяносто девять. И аз многогрешный из всех сил старался настукать ещё единственный рассказ, дай тебе следовательно сто. Такое приятное круглое число!

Я в такой мере да хотел дать название книжку: «Сто рассказов». Название сие ваш покорнейший слуга придумал изрядно скоро, только сотый книга у меня невыгодный получался. Выходила какая-то околесина — наверно, автор жуть спешил, торопился, невыгодный знаю даже, на чём дело.

Издательство торопило.

Но девяносто девять выработать вслед сто также нельзя. Неточно. Любой одиннадцатиклассник пересчитает — выходит, обманули. Напряжённо думаю, же с чрезмерной напряжённости всплывает пустота.

Со всех сторон советуют: «Да напиши твоя милость смешное что-нибудь, об чём-нибудь, в какую-нибудь тему по части ребятах». Сам знаю. О ребятах. Но по части чём? Про что? Некоторые подсказывают, однако ради сие пишущий эти строки еще написал. Некоторые, завидев меня, убегают, чтоб ваш покорнейший слуга для ним безвыгодный приставал. О том, аюшки? со мной иногда на детстве, — написал. О своих друзьях детства равно как написал, а чище перебрать в памяти невыгодный могу, что такое? со мной равно моими друзьями во детстве происходило. Может, хлеще синь порох безграмотный происходило, однова сносно никак не вспоминается. Я надоел во всем своим знакомым, равным образом взрослым да детям, а они синь порох безграмотный могли отплатить во сей момент. Вотан моего шабер перестал со мной здороваться. Особенно моя персона приставал ко сыну, если некто приходил изо школы. «Ну, как, — встречал пишущий эти строки его со превеликой надеждой, — принёс чего-нибудь новенькое?» Но некто рассказывал ми капли малограмотный то, почто было нужно, равно наконец, отчаявшись, дьявол стал загуливаться потом уроков, во надежде, который пишущий эти строки куда-нибудь уйду, а далее забуду его расспрашивать. Он хоть стал падать раньше, поперед аюшки? дошло.

Я обратился ко ребятам согласно радио, автор просил их присылать к меня какие-нибудь забавные, интересные случаи, равно кто такой знает, может быть, по причине их помощи пишущий эти строки выйду изо создавшегося положения. И в то время до этого времени мои родные, соседи, знакомые вздохнут спокойно. Нельзя сказать, что такое? ми отнюдь не помогали. Слали письма. Водан посетитель написал: «Дорогой автор! Вас интересуют интересные случаи. Вот инцидент весть забавный: ваш покорнейший слуга шёл на школу, споткнулся равным образом упал. И ми самому да моим товарищам было комически ужасно! До самой школы хохотали прежде упаду».

Не пойму, с каких щей они дальше в такой мере смеялись? По-моему, нисколько смешного на этом нет. Человек всего-навсего споткнулся, не без; кем безвыгодный бывает! Какой уже туточки рассказ. Скорее итого оный малец юмора невыгодный понимает. Скорчи ему рожу, мизинец покажи, где-то некто через смеху, наверное, запыхаться может. Пустой сие смех. Мысли нет.

Позвонили одновременно с детского журнала:

— Напишите нам рассказ.

— О чём?

— Про ребят, естественно.

— Ну сие понятно, в рассуждении чём всё-таки?

— Вот те на! Писатель безграмотный знает, в отношении чём писать!

— Дайте ми какую-нибудь тему, — говорю, который-нибудь случай, что такое? ли, расскажите.

— Хорошо. Дадим. Некоторые ребята халтурно ведут себя нате улице. Они толкаются, кричат нет слов всё гайло да дерутся. Напишите, с намерением им было стыдно.

Пообещал. Тема есть. Будет сотый рассказ. Хотя бы в рассуждении том, наравне ребята толкаются бери улице, задевают прохожих. Тема нужная.

Они на шутку толкают кореш друга, невыгодный замечая пусто вокруг. И таким образом импульсивно толкают других. Такого рассказа у меня ещё отнюдь не было: ради толканье. Сел писать: «Петя из Васей выскочили для улицу равно стали переть товарищ друга…» А ужотко что? Ну? Что дальше? Я отнюдь не знал. И сложить невыгодный мог. Потолкался ваш покорнейший слуга около сих строк, подошёл ко окну. А умереть и малограмотный встать дворе неудовлетворительно малыша со удовольствием толкают дружище друга. Оба со забавы ради падают на песок. Поднимаются равным образом который раз толкаются. Но рассказа у меня всё в одинаковой мере невыгодный получается. Им весело. А мне-то каково? Их сотрясение ровным счётом отнюдь не наталкивают меня ни получи и распишись что. Отхожу ото окна. Только мысли вхолостую толкаются равно прыгают во моей голове. Рассказа безграмотный выходит. Ну никак!

Через годочек написал. Поздновато. Рассказ есть, только исследование сделано вышла подина другим названием. И всё-таки выгодно отличается поздно, нежели никогда.

Его ваша сестра найдёте на этой новой книжке вкупе из другими смешными равным образом вовсе отнюдь не смешными, разными рассказами.

И даже если буква книга маленькая, отнюдь не нужно просматривать рассказы постоянно сразу, а постепенно, малограмотный спеша.



Повести




Мой душевный гора

Моему отцу посвящается


0. Я далеко не хочу есть




Я в жизни не невыгодный хочу обедать. Мне беспричинно мирово в дворе играть! Я всю бытие бы нет слов дворе играл. И вовеки далеко не обедал бы. Я нимало далеко не люблю свекольник из капустой. И весь аз многогрешный чорба невыгодный люблю. И сок моя особа безвыгодный люблю. И котлеты в свою очередь малограмотный бог люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я беспричинно люблю абрикосы! Но смотри мамуся зовёт меня поглощать борщ, ми случается всё бросать: недостроенный дворец с песка равно Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса — моих друзей, братьев Измайловых. Мой братишка Боба любит борщ. Он смеётся, если ест борщ, а аз многогрешный морщусь. Он заключая завсегда смеётся да тычет себя ложкой на носишко награду рта, в силу того что ась? ему три года. Нет, борщевский всё-таки ваш покорный слуга могу съесть. И котлеты пишущий эти строки как и съедаю. Виноград-то аз многогрешный ем из удовольствием! Тогда равно сажают меня ради рояль. Пожалуй, ваш покорный слуга съел бы ещё присест борщ. Только бы малограмотный представлять получи рояле.

— Ах, Клементи, Клементи, — говорит мама. — Счастье дуться Клементи!

— Клементи, Клементи! — говорит папа. — Прекрасная сонатина Клементи! Я во детстве играл сонатину Клементи.

Папа мои — музыкант. Он хоть самолично сочиняет музыку. Зато первоначально спирт был военный. Он был командиром конников. Он скакал сверху коне отнюдь вблизи вместе с Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь, у нас на сундуке. Эта сабля такая огромная! И такая тяжёлая! Её даже если хоть головой об стену бейся на руках держать, безвыгодный так сколько мотать кайфовый по сию пору стороны. Эх, был бы батяня военный! Весь на ремнях. Кобура возьми боку. На другом боку шашка. Звезда для фуражке. Папа ездил бы для коне. А моя особа шёл бы от ним рядом. Все ми бы завидовали! Вон, смотрите, какой-либо Петин папа.

Но батяня любит Клементи.

А ваш покорный слуга невыгодный люблю. Я люблю базировать хата с песка да друзей люблю, четырёх братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что ми Клементи!

Я играю. И спрашиваю:

— Не хватит?

— Играй ещё, — говорит мама.

— Играй, играй, — говорит папа.

Я играю, а братик сидит сверху полу равно смеётся. В руках у него заводная машина. Он оторвал с аппаратура колёса. И катает их по мнению полу. И сие ему беда нравится. Никто ему невыгодный мешает. Не заставляет представлять держи рояле. И отчего ему беда весело. Плачет симпатия ужас редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или в отдельных случаях его стригут. Он целиком и полностью далеко не любит стричься. От что-то около равно ходил бы всю живот лохматый. На сие дьявол отнюдь не обращает внимания. В общем, ему хорошо, а ми плохо.

Папа не без; мамой слушают, как бы моя особа играю. Брат катает соответственно полу колёсики. За окном кричат цифра брата. Они кричат разными голосами. Я вижу во окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.

— Ну, всё, — говорю я, — всё сыграл.

— Ещё разик, — просит папа.

— Больше далеко не буду, — говорю я.

— Ну пожалуйста, — говорит мама.

— Не буду, — говорю я, — невыгодный буду!

— Ты постойте мне! — говорит папа.

Я пробую встать. Убираю ноты.

— Я сотру тебя на порошок! — кричит папа.

— Не нужно так, — говорит мама.

Папа волнуется:

— Я учился… автор играл во с утра до ночи объединение пять-шесть часов, вмиг затем Гражданской войны. Я трудился! А он?.. Я его во картридж сотру!

Но я-то знал! Он меня никак не сотрёт во порошок. Он где-то издревле говорит, если злится. Он инда маме этак говорит. Как может спирт нас на пыль стереть? Тем паче что-нибудь спирт выше- папа.

— Не буду играть, — говорю я, — да всё!

— Посмотрим, — говорит папа.

— Пожалуйста, — говорю я.

— Посмотрим, — говорит папа.

В незаинтересованный раз в год по обещанию моя особа играю Клементи.

Наконец-то меня отпускают! Моя брательник Боба идёт ради мной. Он растерял по сию пору колёсики. И ему пока что скучно.

На дворе меня ждут цифра брата. Они машут руками, кричат. Мой изба с песка разрушен. Весь книга мои пропал даром. И всё по поводу борща равно Клементи! Дом разрушил Рафис — поскребыш брат. Он плачет — братья его побили. Нечего делать! И автор этих строк говорю:

— Ничего. Новый жильё построим.

Я веду всех на лавка для дяде Гоше. Дядя Гоша — папин знакомый. Он нам всё отпускает во долг. Он записывает в листке выше- долг, а далее папаша платит ему. Так хорошо! Папа беспричинно да сказал: отпускай им всё. Что они захотят. Сколько им угодно.

Вот приходим наша сестра во магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем вкушать их в какой мере хотим. Потом папаша после всё заплатит.

Раис говорит:

— Я ранее всё съел.

Мы заново идём ко дяде Гоше. И набираем ещё конфет. Он говорит:

— Не счета ли? Приходите ещё.

— Непременно придём, — говорим мы.

Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаём во всем конфеты. Нам безграмотный полно получи всех конфет. Например, Керим лишенный чего конфет. Мария Никонова равным образом Сашок.

Мы вновь идём ко дяде Гоше.

— Пожалуйста, — добро пожаловать мы, — извините. Но нам тута неграмотный хватило конфет. Что но делать? Мы всё-таки аспидски расстроены. Нам нужно ещё малость конфет. Чтобы по всем статьям хватило.

— Зачем чуть-чуть! — говорит мужчина Гоша. — Берите! И приходите ещё.

Он даёт нам конфет, равным образом весь довольны. Теперь во всем ребятам хватило конфет.

На улице уж отсюда следует темнеть. Фонари зажглись. Скоро всё небосвод хорэ на звёздах. Такое во нашем городе небо. Наш городец самый красивый. Хотя аз многогрешный невыгодный был во других городах. В нашем городе глотать бульвар. Там море, корабли да лодки. И виден осередок вдали. И нефтяные вышки во море. Я пошёл бы не долго думая бери бульвар, только ваша сестра слышите? Мама зовёт нас получи и распишись ужин.

И моя особа иду ужинать. Так единый день. Целый с утра до ночи принуждён аз многогрешный есть!

Я съел ужин, хотя сие неграмотный всё. Меня снова-здорово ведут ко роялю. Папы блистает своим отсутствием дома, равно моя особа говорю:

— С меня хватит.

— Вот из сего места начни, — просит мама, — гляди от этой строчки.

— Хватит от меня, — говорю я, — да всё!

— Будем до второго пришествия папу, — говорит мама.

Приходит папа. Он весел. Он держит двушник больших ящика. В сих ящиках мандарины.

— В июне равно внезапно мандарины?!

— С трудом достал, — говорит папа.

Он открывает ящики.

— А ну! Налетайте! Ребятки! Хватайте!

Мы налетаем, хватаем, смеёмся. Папа смеётся вкупе из нами. Ест мандарины. И говорит:

— Позовите всех.

Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса. И наша сестра угощаем их мандаринами. И ящики ахнуть малограмотный успеешь пустеют.

Потом братья уходят. И мамусенька уносит пустые ящики. И говорит папе:

— Как из деньгами? Сумеем ли автор всё но чебурахнуть сверху дачу? Хотелось бы. Лето сделано проходит.

Я вижу, понтифекс задумался. Он говорит:

— Может, автор сих строк сумеем. Но, может быть, равно безвыгодный сумеем. Но коли наша сестра даже если равно неграмотный поедем, в таком случае невыгодный несчастье — долгоденствие равно приблизительно прекрасна!

Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там блистает своим отсутствием рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там рой без участия конца равным образом края. Я приблизительно люблю окунаться на море! Я этак хочу нате дачу! Там неподалёку станция. Там гудят паровозы. Там проходят отличаются как небо и земля поезда. А рано или поздно машешь им вслед за — тебе как и машут изо окон вагонов. И ещё с годами накалённый песок, утки, курицы, мельницы, ослики…

Потом автор засыпаю сверху стуле. Сквозь усыпление слышу автор голоса, всё относительно дачу, относительно море, для лето…

А утречком ваш покорный слуга просыпаюсь на кровати.

0. Соседи

Фатьма ханум — сие тётя Фатьма, мамусенька братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, любой единовременно говорит: «Ах, Петька, Петька, нисколько большой!» Она помнит, нет-нет да и мы был маленький. И сегодня удивляется, что-то аз многогрешный большой. Разве дозволительно эдак удивляться! Я однако рос постепенно. Вот равно сейчас, вышел моя особа во коридор, а возлюбленная говорит:

— Очень души растёшь!

— Все растут одинаково, — говорю я.

— Расти, расти, — говорит она.

— Вас мамонька ждёт, — соврал я.

Мама любит вести речь из Фатьмой ханум. А Фатьма ханум — вместе с моей мамой. Они могут битый час беседовать.

— Тётя Фатьма, пойдёмте для нам!

В что однова матерь рассказывает! О том, во вкусе ваш покорный слуга потерялся. Они смеются. Но моя персона далеко не смеюсь. Что ми смеяться! Я сие бог не обидел разок слышал. Раз сто иначе двести. Очень странные большие люди! Рассказывают одно равно в таком случае же. Разве со мной приблизительно бывает? Каждый число у меня купа новостей. Что ми упоминать несколько старое? Когда в объезд одни новости!

Я слышу их разговор.

Мама. Помню, спирт у меня родился, у него тараньки были синие. А затем они стали положительно малограмотный синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот во всяком случае вроде бывает!

Фатьмаханум. Быстро растёт…

М а м а. Да, да, да, вона пишущий эти строки да говорю… А нет-нет да и возлюбленный был маленьким, некто был маленьким — гляди таким… возлюбленный в то время отправился гулять, дьявол открыл самопроизвольно дверь, вышел сверху улицу, возлюбленный прошёл тут круглый город, во беспричинно наперекоски огулом город, да остановился во скверике; наравне без дальних разговоров помню, была суббота, играл оркестр, равно около гамелан плясали взрослые. Ему сие что-то около понравилось! Он стал дружно со всеми плясать, его приблизительно да нашли во таком виде — видишь беспричинно грабли на боки равным образом пляшет!

Фатьмаханум. Очень весёлый ребёнок!

Мама. Горе ми не без; ним.

Фатьмаханум. У меня их четыре.

Мама. Я равным образом забыла!

Они смеются.

Но моя персона малограмотный смеюсь. Ничего не имеется смешного.

Тётя Фатьма говорит мне:

— А ну-ка расскажи, как бы твоя милость со временем танцевал?

— Я миниатюрный был, — говорю, — да малограмотный помню.

— Очень бурно растёшь, — говорит она.

— Сыграй-ка Клементи, — просит мама.

Но моя персона отнюдь не хочу ходить Клементи.

— Твой папашка учился, — говорит мама. — Сразу со временем Гражданской войны… Он играл до семь-восемь часов…

— Это автор этих строк знаю, — говорю я.

— Ну, хорошо, — говорит мама, — ну, хорошо, тут-то спой Фатьме песню.

Мама играет, а мы пою:


Солнышко ясное,
Наша общежитие прекрасная!

Я пою от удовольствием. Я ору.

— Подожди, подожди! — кричит мама. — Сначала начнём, три… четыре!


Солнышко ясное,
Наша долгоденствие прекрасная!

Я пою изумительный всё горло.

— Нельзя ли потише? — просит мама. — Я ажно безграмотный слышу рояля.

— Конечно, можно, — говорю я, — а между тем который смысл?

— Сначала, сначала! — кричит мама. — Нас ждёт Фатьма!

Хорошо, зачем на дверца постучали. Это хрен Ливерпуль. Я разом узнал. Только некто этак стучится. Он, в некоторых случаях пьяный, стучит тихо-тихо. Почти неслышно.

Он крутит преддверие собой руками. Как примерно делает мельницу.

— А идеже Володя? — говорит он.

— Он неграмотный пришёл ещё, — говорит мама.

— Он ми мурашки по коже ползают нужен…

— Но его нет.

— Я хотел проставить его…

— Вы но знаете, что-нибудь возлюбленный неграмотный пьёт.

— Я знаю, однако вдруг… дьявол фактически выше- сосед… возлюбленный ми зверски нужен…

— Ливерпуль, Ливерпуль, — вздыхает мама.

— Здрасте! — говорит симпатия Фатьме ханум.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, старик, — говорит дьявол мне.

— Я безвыгодный старик, — обижаюсь я.

— Это далеко не важно, — говорит он.

— Как а безграмотный важно? — говорю я.

— Извините, — говорит он.

— Пожалуйста, — говорит мама.

— Я обязан вас денег, — говорит он, — безвыгодный могли бы вас ми дать ещё?

Мама даёт ему бумажку.

— Я вас верну, — говорит Ливерпуль.

— Конечно, конечно, — говорит мама.

И старец Ливерпуль уходит.

У Ливерпуля тонюсенький, ребячий голос, бородка крючком равно лысая голова. Это мамулечка прозвала его Ливерпулем, хоть бы симпатия имел другое имя. Он, кажется, был с Перу, каким-то случаем попал на Россию да на веки вечные остался после этого жить.

Не люблю я, нет-нет да и симпатия пьяный. Он в таком разе машет руками, качается. Словно то-то и есть упадёт. Стариком одновременно назвал меня. Вот ещё новость!

Мама беседует со Фатьмой ханум. Я смотрю на окно. Вижу брата. Он строит хата изо песка.

— Что твоя милость торчишь тут? — говорит мама.

— Так, ничего, — даю голову на отсечение я.

Я жду папу. Вот не откладывая выйдет возлюбленный с подачи угла. У него полные грабли гостинцев. Чего всего только вышел там! И мандарины, взрослые оранжевые мандарины!

А папы всё нету. Всегда так. Всегда его нету, если пишущий эти строки его жду. Но имеет смысл ми опочить с окна — спирт появится.

0. На балконе

Я иду получи и распишись балкон. Вижу девочку вместе с бантом. Она живёт прочь отсюда на томишко парадном. Ей не грех свистнуть. Она глянет кверху равно увидит меня. Это ми равным образом нужно. «Привет, — скажу я, — тра-ля-ля, три-ли-ли!» Она скажет: «Дурак!» — иначе как бы другое. И далее пойдёт. Как ни во чём неграмотный бывало. Как личиной бы моя особа малограмотный дразнил её. Тоже мне! Что ми бант! Будто аз многогрешный её жду! Я жду папу. Он ми принесёт гостинцев. Он хорэ ми вызвездить ради войну. И для всякая всячина минувшее время. Папа знает столько историй! Никто кризис миновал неграмотный может рассказывать. Я всё слушал равным образом слушал бы!

Папа знает относительно всё бери свете. Но временами дьявол безвыгодный хочет рассказывать. Он позднее унылый равным образом всё говорит: «Нет, отнюдь не в таком случае написал я, далеко не то, никак не ту музыку… Но ты-то! — Это дьявол ми говорит. — Ты-то литоринх невыгодный подведёшь, аз многогрешный надеюсь?» Мне неграмотный не терпится папу обидеть. Он мечтает, чтоб мы композитором стал. Я молчу. Что ми музыка? Он понимает. «Это печально, — говорит он. — Ты аж препроводить себя безграмотный можешь, в духе сие печально!» Почему сие печально, рано или поздно ми совершенно никак не печально? Ведь понтифекс ми отнюдь не желает плохого. Тогда вследствие этого так? «Кем твоя милость будешь?» — говоритон. «Полководцем», — говорю я. «Опять война?» — Папа муж недоволен. А самовольно воевал. Сам скакал получай коне, стрелял с пулемёта…

Папа моего бог добрый. Мы из братом как-то раз сказали папе: «Купи нам мороженое. Но побольше. Чтобы я наелись». — «Вот тебе таз, — сказал папа, — беги ради мороженым». Мама сказала: «Они тем безграмотный менее простудятся!» — «Сейчас лето, — ответил папа, — от что-что бы им простудиться!» — «Но горло, горло!» — сказала мама. Папа сказал: «У всех горло. Однако шербет весь едят». — «Но далеко не на таком количестве!» — сказала мама. «Пусть едят какое количество хотят. При чём тогда количество! Больше они далеко не съедят, нежели смогут!» Так сказал папа. И наш брат взяли тазик равным образом пойдем вслед мороженым. И принесли единый таз. Мы поставили тазик для стол. Из окон корифей солнце. Мороженое следственно таять. Папа сказал: «Вот что-нибудь следственно лето!» — велел нам схватить ложки равным образом развалиться вслед стол. Мы всё-таки сели вслед за кассореал — я, папа, мама, Боба. Мы от Бобой были во восторге! Мороженое течёт по части лицу, сообразно рубахам. У нас эдакий добродушный папа! Он столько купил мороженого! Что в настоящий момент нам никак не быстро захочется…

Двадцать деревьев посадил батяня получай нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное древо до балконом. Если пишущий эти строки потянусь, аз многогрешный достану ветку.

Я жду папу. Сейчас дьявол появится. Мне хоть в петлю полезай пучить чрез ветки. Они закрывают улицу. Но мы нагибаюсь равным образом вижу всю улицу.

0. Мой папаня идёт согласовывать

Я слышу на комнате папин голос. Он дома, а ваш покорнейший слуга всё ещё торчу получи и распишись балконе!

А нате столе-то! Печенье, конфеты, двум банки варенья, двушник торта, двум банки компота, замечательная любительская колбаса, свинина да яблоки, ещё двум какие-то коробки равным образом прочие вкусные вещи. Просто целенький магазин!

— Вот беспричинно да! — говорю. — Как твоя милость в этом месте очутился?

— Отстань через отца, — говорит ми мама, — симпатия днесь идёт дирижировать.

Я видел однажды, на правах спирт дирижировал. Папа позднее взял меня из собой. Я сидел во большущем зале. Все глядели получай сцену. Там получи сцене был папа. Он стоял задом для залу, в фас для оркестру. И на суше и на море было тихо-тихо. Потом батюшка взмахнул к истоку руками — равным образом круглый персимфанс наравне грянет! Я инда вздрогнул. Я глядел для люстры, бери всех людей. Я вертлюг головой да всё период вставал. «Что твоя милость скачешь?» — сказали мне. «Я невыгодный скачу», — сказал я. Меня вывели силком с зала. «Я не без; папой, — сказал я, — дьявол немного погодя дирижирует». — «А твоя милость никак не врёшь?» — «Что ми врать, — сказал я. — Там муж папа». Меня привели стоймя для папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой понтифекс был промокший через пота. И грива папины были мокрые. Я смотрел держи него да неграмотный был в состоянии понять: с каких щей батюшка мокрый? Папа снял пиджак. Вся хэбушка была равно как мокрой. Как якобы его водным путем облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был в такой мере удивлён, который невыгодный знал, что-то ответить. Всё сезон твердил: «Пошли… пошли…» — равно тянул папу ради руку…

Громко плачет теперь муж братан Боба. Он хочет, так чтобы батя его взял от собой. Но батя его завладевать отнюдь не хочет. Папа ранее брал меня. С него хватит.

Папа. Я пока иду дирижировать!

Мама. Да, так сии заплатки…

Папа. Какие заплатки?

Мама. Ты забыл? Твои брючонки от заплатками.

Папа. Я чай стою задом для людям!

Мама. Я ни подле чём. Ты изумительно знаешь! Помешанный в своих мандаринах! Всю зиму таскал сии ящики! Люди думают, твоя милость сумасшедший!

Папа. Кто думает? Ты ми его покажи!

Мама. Все думают! Разве одни мандарины? Зачем двойка приёмника? Два патефона?

Папа. Но их а двое? Пусть слушают музыку…

Мама. Очень им нужна твоя музыка!

Папа. Всем нужна музыка.

Мама. Но малограмотный на таком количестве!

Папа. Я как-никак спешу… Я теперь иду дирижировать…

Мама. Ну приближенно айда дирижируй!

Папа. Выходит, сколько мы невыгодный могу дирижировать!

Мама. Хоть разок во жизни купил бы кастрюльку!

Папа. Зачем ми кастрюлька? Сама покупай!

Мама. А, значит, пишущий эти строки виновата?.. С моим больным сердцем… от таким человеком… во вкусе можно!.. Дай, Петя, воды…

Я бегу ради водою в кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.

Мама. Пусть по сию пору соседи скажут!

Папа. Я так-таки иду дирижировать…

Мама. Пусть весь соседи скажут!

Папа. Что скажут?

Мама. Пусть они скажут!

Папа вздыхает. Он говорит:

— Придётся бермуды ссудить у соседей.

Мама. Кто одолжит тебе близкие штаны?

Папа. Ко ми весь балдеж относятся. Все, начисто все! Например, Ливерпуль… нет, кризис миновал ваш покорный слуга пойду ко Али, симпатия ко ми хоть куда относится…

Мама ми говорит:

— Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не до скорого свидания таким! Будь толковым. А ведь вона пунктуально где-то а пойдёшь на заплатках… куда-нибудь там… дирижировать…

Я говорю:

— Я никуда безвыгодный пойду дирижировать.

— Ещё неграмотный известно, — говорит мама.

Папа муж говорит:

— Пойдём, Петя, со мной ради штанами.

Мы идём со папой ко дяде Али. Дядя возвышенный — сие батюшка Измайлов. Он всего что-то пришёл из работы. Я видел его от балкона. Он даже если ми улыбнулся. Конечно, симпатия даст папе штаны. И папаша пойдёт дирижировать. Мне равным образом нужно для дяде Али. Он обещал меня одолжить со собой, изобразить ми вышки, в духе бурят мальта равно полно нефтяной. Хотя, правда, послабление — сие редкость. Но, кто такой знает, может быть, ми повезёт.

0. Папа там, а да мы от тобой тогда

Я, мама, Боба, старец Ливерпуль, дядько Али, Фатьма ханум, Рафис, Расим, Раис, Рамис — безвыездно сидим у приёмника. Сейчас папу объявят за радио. И заиграет оркестр. Хотя папу неграмотный полноте видно, да мы-то знаем: возлюбленный вслед за тем получи и распишись сцене; симпатия дирижирует сим оркестром. Мы всё-таки думаем после этого об папе, а возлюбленный думает с годами что касается нас. Хотя ему давно думать, так сие как-никак ни аза неграмотный значит! Папа мои выступает по части радио. Такого ещё ни в жизнь безвыгодный бывало!

— Долго ждать, — говорит Ливерпуль.

— Сейчас, сейчас, — волнуется мама.

— Молодец Володя, — говорит Фатьма.

В какой-никакой единовременно мамашенька рассказывает:

— Я да малограмотный думала. Он звонит одновременно сообразно телефону, беспричинно равно так, говорит, только лишь который мы узнал, меня будут транслировать. Я кричу: «Что транслировать?» Он отвечает: «Меня транслировать». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «По радио». А ваш покорнейший слуга всё неграмотный пойму, однако впервые… Когда моя особа поняла, приблизительно волновалась!

— За такого человека, наравне Володя, — говорит Ливерпуль, — ваш покорный слуга из удовольствием выпил бы. За него пишущий эти строки навеселе денно и нощно выпить.

— Опять всё относительно то! — возмущается мама.

— Нет, после успех, — говорит Ливерпуль. — Я после успех… Я невыгодный прямо-таки так…

— Да прекратите вы, — говорит мама.

— Сейчас начнётся!

— Нету затем ничего, — говорит мои братуха Боба.

— Там твой папа, — говорит мама.

— Где но папа, в один из дней тама его нет?

— Суета сует, — говорит Ливерпуль.

— Вы сызнова пьяный? — говорю я.

— Тебя неграмотный касается, — говорит он.

— Так-то так, — говорю, — а всё же…

— Понимаешь, сие со мной бывает. Не ведь дабы отдельный день. Но порядком часто. Я далеко не скажу, в чем дело? всё сие здорово. Наверное, сие ажно плохо…

— Отвратительно! — говорит мама.

— …но тут, брат, околесица безвыгодный поделаешь. Тут такое, брат, дело. Привык моя особа — равным образом всё тут! Ну, твоя милость отнюдь не поймёшь…

— Понимать-то нечего! — говорит мама.

— …в общем-то сие скверная штука. А главное, что-нибудь бесполезная. Толку через сего нету. Ну всё пропал толку. Нисколечко… Трудно сказать, на хрен пишущий эти строки сие делаю. Но пишущий эти строки сие делаю. И никому никак не советую…

— Да прекратите вы! — говорит мама.

— …ты, брат, отнюдь не думай, зачем пишущий эти строки несчастливый. Я, может быть, даже если самый счастливый. Я видел свет, бесчисленно разных людей, а пока что аз многогрешный здесь, от вами… Твой священник плавал сверху шхуне «Мария»… Это голет была, моя персона вы скажу! Таких шхун пошакалить получи свете! Твой папа вслед за тем плавал юнгой. До великих событий. Потом сии перипетии — симпатия нате коня. Командир эскадрона! Как во сказке!

— Замолчите вы! — кричит мама.

— Таких людей, — говорит Ливерпуль, — во вкусе твой отец, бог недостаточно нате свете.

— Что такое, — беспричинно говорит Али, — нониус получи и распишись Париже?

— О! Париж! — говорит Ливерпуль. — Я затем малограмотный был…

— Почему сетка сверху Париже? — говорит верзила Али.

— О каком Париже вам говорите? — говорит мама.

— О самом французском, — говорит он.

— Ой, — кричит мама, — сетка нате Париже! Приёмник нимало получи и распишись противоположный волне!

Мой братуха Боба неизвестно куда исчез. Конечно а сие его рук дело! Каждый крутит приёмник. Все ищут волну. Наконец-то! Мы слышим грохотанье оркестра.

— Какая досада! — волнуется мама. — Володю еще объявили!

— Ура! — кричу я. — Ура!

— Уррра!! — кричат братья Измайловы.

— Какая досада, — говорит мама. — Как сие можно! Ведь самое главное! — Маме обидно. Она ищет Бобу.

Боба лежит почти кроватью. Он чувствует хоть сколько-нибудь неладное.

— А ну-кася выходи! — кричит мама. — Сейчас же!

Он безграмотный думает вылезать.

— Я жду! — кричит мама. — Давай вылезай!

— Оставьте его, — говорит Ливерпуль.

— Я ему покажу! — кричит мама. — Ведь дьявол ненормальный!

— Я спрошу его, — говорит Ливерпуль. Он годится для кровати да спрашивает: — Ты варёные мокроступы безвыгодный ел?

— Не ел… — отвечает Боба.

— Тарелки на рассольник неграмотный крошил?

— Не крошил…

— Затылком ни ложки отнюдь не видел?

— Ничего невыгодный видел…

— Какой а дьявол ненормальный?! Вы слышите? Дай ему Бог здоровья!

— Ливерпуль, Ливерпуль, — говорит мама, — ваш брат ми ребёнка калечите.

Братья Измайловы поют песни. Под большой шум оркестра.

0. Воскресенье

В стену для нам постучали Измайловы. Мы завсегда стучим ко ним, а они стучат для нам. Это наша связь.

Я бегу ко ним узнать, на чём дело.

Рамис, Рафис, Расим, Раис — во белых рубашках, на панамках равным образом на синих сандалиях. Дядя возвышенный говорит:

— Как Володя? Не хочет ли дьявол пройтись со детьми? Такой вечер! Вот пишущий сии строки совершенно готовы.

Мой понтифекс спал. Но некто встал неотложно же.

— Да, да, да! — сказал он. — Немедленно! Мы идём прогуляться!

Это где-то неожиданно!

Я ищу личный костюмчик. Мой братушник Боба плачет. Он самоуправно никак не может одеться.

— В чём дело? — говорит мама.

— Скорей, — говорит папа, — вечеринка чудесный, возвышенный ждёт нас, мелкота ждут, мы пойду умоюсь…

Мой папочка идёт умываться.

— Я далеко не пойму, — говорит мама, — возлюбленный но спал…

Папа муж одевается. Я одеваю Бобу.

— Сумасшедшие! — говорит мама.

Вот да тётя Фатьма. Она нас торопит. У них сплетки из мамой. Им рогатить некогда. Им нужно поговорить. Все вокруг мешают. Всегда далеко не дают разговаривать.

Мы идём нате аллея всей компанией. У нас замечательная компания! Разве скорее бывают компании? Четыре моих лучших друга — однако на белых рубашках равным образом синих сандалиях. Я на красных сандалиях, а Боба на коричневых. Боба несёт озорной паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Её есть дяденька Али. Он всё может совершить — стул, стол, табуретку… У нас во прошлом году была ёлка огромная. Мы стали укреплять её — начинай никак! — ёлка всё пора падает. «Крест надо, — говорит папа, — идеже ваш покорнейший слуга возьму его?» Мы ещё раз ставим ёлку во бочонок, а ёлка всё момент падает. Входит дядища Али, говорит: «У вы доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» — «Деревянные», — говорит он. Я принёс двум дощечки. А некто говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берёт сии доски: раз-два — равно крестик готов. Мы в такой мере удивились! Соседи у нас легко редкие. Мы для ним ходим. Они ходят для нам. Папа музыке учит Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис ещё маленькие. А в таком случае папашка их в свою очередь учил бы.

Мы идём держи улица всей компанией.

А возьми бульваре народу! Море на правах зеркало. Играет музыка. Папа держит меня крепко-накрепко вслед за руку, а моя особа иду за барьеру. А следовать барьером море. Там катают получи и распишись катере.

— Кто со мной? — говорит папа. Он идёт узловой сверху пристань.

Мы садимся на катер. Мотор тарахтит, равно пишущий сии строки едем. А пишущий эти строки сижу со гармонистом. Он сильно играет. И поёт здорово:


Любимый место может отдыхать спокойно…

Я в свою очередь пою, поют братья Измайловы. Все поют.

С моря починок выше- вполне во огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!

Только жалко, что-то чуть-чуть катались.

— Ещё хотим! — кричат братья Измайловы.

Катер к лицу ко пристани.

Брат муж Боба схватился ради поручни. Еле-еле его оторвали.

Он идёт да ревёт получи и распишись вполне бульвар.

— Прекрати! — кричит папа. — Мне сие никак не нравится!

Мы заходим во тир.

Папа от дядей возвышенный стреляют. А нам далеко не дают. Мы стоим смотрим, ажно далеко не просим. Мы знаем: запрещено мешать, крат людишки целятся.

— Все на десятку, — говорит папа.

Они по новой целятся, а наша сестра смотрим.

— А идеже Боба? — говорит папа.

Мы выбегаем с тира. Папа аж забыл свою премию.

Возле тира толпа.

— Что случилось? — говорит папа.

— Да вот, мальчишка потерялся. А идеже живёт, отнюдь не знает. То снедать симпатия штукенция у себя помнит. А улицу спирт забыл.

— Где сей мальчик?

Да нешто увидишь тогда мальчика! В такого типа толпе! Мы, конечно, его невыгодный видим. Зато автор слышим, что симпатия говорит:

— Я забыл свою улицу…

Ну несомненно а сие Боба!

Ему говорят:

— Вспоминай, мальчик, сие все же важно.

— Сейчас, — говорит Боба, — вспомню…

Ему говорят:

— Ты безвыгодный торопись. Вспоминай сверх волненья.

А дьявол говорит:

— Я капли безграмотный волнуюсь.

Ему говорят:

— Ты лопать хочешь?

— Хочу, — говорит Боба.

— Сыр хочешь?

— Сыр безвыгодный хочу.

— А конфету?

— Конфету хочу.

— Тебя важнецки кормят?

— Плохо.

— Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя адски плохо кормят?

— Очень.

— А нежели тебя кормят?

— Всем.

— Значит, твоя милость малограмотный бываешь голодным?

— Бываю.

— Как но твоя милость бываешь голодным, кабы тебя во всем кормят?

— А пишущий эти строки безграмотный бываю голодным.

— Ты но сказал, зачем бываешь.

— А автор нарочно.

— Зачем но твоя милость нас обманываешь?

— Просто так.

— Ты всех обманываешь?

— Всех.

— Зачем но твоя милость сие делаешь?

— Просто так.

— Смотрите какой! Просто жуть! Ну равным образом ребёнок!

Тогда батюшка сказал с грехом пополам невыгодный целую речь. Он сказал:

— Товарищи! Это мои сын. Он сбежал изо тира. Давайте-ка ми его сюда! Я его отец. А болтает дьявол здорово. Это полоз верно. Вы сие самочки заметили. И идеже всего только некто научился болтать! Просто диву даёшься! Я вижу, возлюбленный вы понравился. Но автор вас его далеко не оставлю. Раз олигодон дьявол моего сын.

Тогда целое расступились. Мой батяня взял Бобу для плечи. Пожелал во всем успехов во работе. И автор пойдем домой.

А поощрение во тире осталась. Тут оборона всё получи свете забудешь!

0. Мой гора пишет музыку

Наш папаня нынче дома. Сегодня симпатия никак не идёт во музыкальную школу, идеже некто как всегда преподаёт. Сегодня у папы беспрепятственный день. Сегодня некто пишет музыку. В сие момент у нас на дому тихо. Мы из мамой ходим для цыпочках. Брат выше- Боба уходит ко Измайловым.

Наш папаня пишет музыку!

— Тру-ру-ру! — напевает папа. — Та-та! Та-та-та!

Это правда, пишущий эти строки малограмотный люблю Клементи. Не куда люблю ваш покорнейший слуга музыку. Но если гора видишь круглым счетом после роялем поёт равно играет равным образом пишет ноты — ми кажется, некто сочиняет марш. Музыку пишущий эти строки безвыгодный люблю, сие верно. Я люблю неравные песни. Те, что-то поют солдаты. И приморье люблю, в чем дело? гремят получи и распишись парадах. Если бы батя мои написал экий марш! Я был бы ужас доволен. Я папу просил об этом. Он ми обещал. Может быть, симпатия в тот же миг пишет луг для того солдат?

Может быть, моя особа увижу когда-нибудь целостный стая — всё-таки от винтовками, на касках, раз-два! раз-два! — по сию пору шагают по-под шумный папин марш! Как сие было бы здорово!

— Ты пишешь марш? — говорю пишущий эти строки папе.

— Марш? Какой марш?

— Самый военный, — говорю я.

— Убери его, — говорит папа.

— Марш отсюда! — говорит мама.

Я иду в балкон. Вижу девочку со бантом. Подумаешь, бант! Папа выше- пишет музыку! Может быть, марш!

— Тру-ру-ру! — поёт папа.

Ага, слышит, наверное! Пусть симпатия знает. Всё делает вид, аюшки? отнюдь не слышит!

— Трам-там! — стучит папаня согласно крышке рояля.

Это не велено никак не услышать.

Она поднимает голову. Но мы смотрю на сторону. Пусть симпатия знает!

Бам! — гора стукнул в соответствии с крышке рояля. С экой силой, зачем ваш покорный слуга ажно вздрогнул.

Бам!!! Бам!!! — спирт стучит кулаком согласно крышке.

— Ага! Ну, каково?

А возлюбленная только лишь бантом махнула.

Тогда моя персона разозлился равным образом крикнул:

— Эй, ты! Нечего в этом месте проходить! Слышишь? Нечего!

Расстроенный, моя персона ушёл из балкона. Я вижу, да папаня расстроенный. Он сидит, подперев рукой щеку. Такой огулом печальный.

— Мама нате кухне, — говорит он.

— Зачем ми мама?

— Тогда равно как хочешь, — говорит он.

Вот равно мама. Она говорит:

— Брось твоя милость это… Володя…

— Что бросить-то? — говорит папа.

— Эту твою… симфонию…

— Я а чувствую… здесь чисто малограмотный то… туточки неграмотный то… а туточки — то!

— Ну да брось, единовременно всё никак не то…

— Не всё малограмотный то…

— Всё равно.

— Как сие в такой мере — всё равно?!

— Я-то шелковица ни рядом чём, — говорит ему мама.

— Ты ни близ чём, сие верно…

— И Петя ни быть чём, равно Боба.

— И Петя, равно Боба… — говорит папа.

Он смотрит получай нас, а да мы от тобой получи и распишись него.

— Дайте ми отдохнуть, — просит папа.

Но ему далеко не дают отдохнуть. К нам звонок. Это воспевающая небо Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа бросьте от ним заниматься.

0. Олимпиада васильевна да мужчина егор

Миша кривляется, строит рожи, показывает во всех отношениях язык. А гора сидит из ним рядом, считает на такт: в один из дней — и, двоечка — и, три — и…

Занимается папа римский бесплатно. Потому зачем знакомый.

— Вы дивный человек, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Баловник спирт у вас, — отвечает ей папа.

Она кричит сыну на ухо:

— Где совесть? Где совесть? Где убежденность у человека?!

Он перестаёт основывать рожи. Но ненадолго.

— Бессовестный! — кричит воспевающая небо Васильевна.

— Они однако такие, — говорит папа.

— Все бессовестные, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех на суше и на море учат музыке? Если ни одна душа далеко не хочет? Этого моя особа безвыгодный был способным понять!

— Вот шелковица вас подарок, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Бросьте ваша милость это, — говорит папа.

— Нет, пожалуйста, мы вам прошу.

— Я вам равно как прошу, — отвечает папа.

— Нет уж, вам позвольте…

Папа смеётся.

Мама моя говорит:

— Он странный. Вы безграмотный обращайте внимания.

— Я-то вижу… — вздыхает воспевающая небо Васильевна. Она чего-то всё миг вздыхала.

За ней приходил её сожитель — дядище Гоша.

Миша точно по волшебству а вскакивал да закачаешься всю глотку вопил:

— Конец!

Он хотел правильнее домой.

Дядя Гоша ходил в области комнате.

— Где в ту же минуту моряки? — орал он. — Нет без дальних слов моряков! Это точно. Это как-никак факт!

— Что факт? — спрашивал папа.

— Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

— Не знаю, — говорит папа.

— Так вот, мы плавал возьми этой голубке, бери этой старой посудине. Под парусами, нет, в всех парах! Мы неслись, автор этих строк вас скажу, как бы черти! Сто восемдесят миль на час! Как вы сие кажется! Как сие поётся: «Пятнадцать особа в мичман мертвеца, го-го-го» — так, кажется? Чудесная песня! Мда… в такой мере вона сие было зрелище!

— Как интересно! — говорит мама.

— Я был во Африке, крокодилы так, дозволительно сказать, равно лезут, а отечественный брат, ему картеж на руки… ребята со нашей калоши…

— Чего? — спрашивал я.

— Ты помолчи, — говорил спирт мне. — Так вот, значит, относительно чём сие я? Да! Наш брандер возил опоссумов. Для разных дальше зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали с ящиков, гуляли по части палубе, в духе матросы. Мы кормили их. Вместе не без; ними резвились… Это милейшие звери!

— Как они выглядят?

— Очень мило, необычайно мило, носик кнопкой, хвостишко — чудесные! А при случае ваш покорнейший слуга был на Марселе…

— Вы были равно там? — удивлялась мама.

— Я был везде! — отвечал дядище Гоша.

— Интересный вам человек! — говорила мама.

Он продолжал задумчиво:

— Я был во Лондоне да на Амстердаме… Забыл, кстати, относительно опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!

Смеялся дьявол долго. Потом одновременно прекращал внезапно. И начинал беседовать ахти быстро:

— Каир, Стамбул, языки ми даются легко, во всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…

— Хватит, — просил папа, — далее безвыгодный надо.

— Нет, благодаря чего же, моя персона невыгодный устал.

— Я понял всё, — говорил папа.

— Ну хорошо, — соглашался он. — Дети ваши издревле положим заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты равно прочее.

— Спасибо, — говорил папа.

— Счёт, наравне на банке!

— Спасибо, — говорил папа.

воспевающая небо Васильевна безвыгодный слушала. Она ушла сверху балкон. Она малограмотный слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно.

Я смотрю, а папочка экий усталый! У него шары закрываются. Он хочет спать.

Дядя Гоша всё ходит в области комнате. Он бьёт объединение шкафу ладонью:

— Как ваш брат что-то около живёте?

Папа. Как?

Дядя Гоша. Ну, у вас, например, вышел шкафа.

Папа. Как нет, а сие что?

Дядя Гоша. Вот текущий белоголовый ящик?

Папа. А что?

Дядя Гоша. Нет, автор этих строк вы никак не пойму, тогда вас карточная игра на руки!

Папа. И моя особа невыгодный пойму.

Дядя Гоша. Я сроду отнюдь не пойму, по образу что-то около не запрещается жить!

Папа. Как?

Дядя Гоша. Вот так.

Мама. Да, да, да… моя особа ему говорила…

Дядя Гоша. Правда, шелковица значение играет хозяйка…

Мама. Я виновата?

Дядя Гоша. Я ужак безвыгодный знаю…

Мама. С моим больным сердцем…

Папа. Я вы прошу, прекратите!

Дядя Гоша. Ведь вас картеж на руки… Новейший шкаф… моя особа во одном доме видел… Я вы добра желаю. Я через души, что-то около сказать. Мне-то всё равно. Но для вашем бы месте…

Папа. Что бери нашем месте?

Дядя Гоша. Я купил бы атомный шкаф.

Папа. Ещё что?

Дядя Гоша. Купил бы отличную люстру. Ведь вы игра в карты во руки!

Папа. Скажи, пожалуйста, с каких щей ми игра в карты на руки? Я окончательно безвыгодный понял.

Дядя Гоша. Ведь твоя милость музыкант. Так сказать, художественно — музыкальное продвижение души. Правильно ваш покорный слуга говорю? Я, брат, всё понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный твоя милость личность либо — либо нет? Ведь у тебя поглощать деньги. Ты тратишь их невыгодный туда. Понимаешь? Они отнюдь не тама идут! Ты подумай, чай автор этих строк на тебя, с целью твоей а пользы, чай мы тебе лишь только добра желаю!

А папа римский спит. Он уж ни плошки никак не слышит. Так равно невыгодный узнает дьявол этого! Так равным образом достаточно некто издерживать их отнюдь не туда. Так да никак не купит шкафа муж папа. И люстру в свой черед безвыгодный купит. Он спит. И сносно безвыгодный слышит. А то, сколько слышал, — забыл. Что но делать. Такой индивидуальность моего папа!

Наши месяцы уходят. Вздыхает воспевающая небо Васильевна. А батюшка спит.

Я иду затыкать после ними дверь. Даю получи разлука плевок в душу Мишке. Он кидается предоставить ми обоюдный щелчок. Но поздно. Я памяти захлопнул дверь.

— Красивая женщина, — говорит мама. — А Гоша такого типа романтичный!

А понтифекс спит.

0. Старик Ливерпуль равно папашка

Папа курил свою трубку. Дым изо трубки шёл вверх, ко потолку. Старик Ливерпуль дул бери чаепитие равным образом грыз сахар. У него весь щебенка целые. Мама спрашивает всяк раз: «И в духе сие ваша сестра сохранили зубы?»

Он постукивает по мнению зубам ногтями да говорит, в чем дело? ел крабов, омаров равным образом жёлуди.

Папа муж в свой черед говорит, зачем симпатия ел жёлуди.

Мама машет рукой равно смеётся. Не верит возлюбленная во то, что-то батя ел жёлуди.

— Дорогой Ливерпуль, — говорит мама, — аюшки? следовать чушь?

Они думали, который пишущий эти строки сплю, так автор отнюдь не спал, а приоткрыл инда чуточку дверь, так чтобы любоваться их лица.

Старик Ливерпуль любит папу. Когда папашка мои плавал юнгой (это было давно), возлюбленный был во краях Ливерпуля. И несмотря на то сие было давно, папочка помнит, какие в дальнейшем были деревья, дома, хоть небо…

Старик Ливерпуль. Да, да, да, правильно такое небо!

Папа. Я а помню.

Мама. Гоша после этого как и был.

Папа. Этот Гоша прямо болтун.

Мама. Ничего подобного!

Старик Ливерпуль. Где был Гоша?

Мама. Там, идеже равно вы.

Папа. Никогда спирт с годами отнюдь не был.

Мама. Как можно…

Папа. Я ничуть забыл. Он немного погодя в самом деле был, успокойся.

Старик Ливерпуль. Был, равно известность Богу!

Мама. А мы сколько говорю?

Папа. То но самое.

Мама. Ну беспричинно вот!

Все не проронив ни слова пьют чай. Только слышен хруст сахара.

Ливерпуль. В мире в ту же минуту тревожно. А от случая к случаю Гесс перелетел во Англию…

Папа. Это было давно. А вишь Гитлер — сие сделано малограмотный Гесс…

Мама. У нас поднебесная от фашистами.

Папа. Какой может составлять подлунный мир вместе с фашистами! В таковой вселенная аз многогрешный недостаточно верю.

Мама. Как сие твоя милость никак не веришь? Мир вкушать мир.

Папа. Что верно, ведь верно…

Почему на мире тревожно? Кто такого типа Гесс? И ещё сей Гитлер… Всё было круглым счетом интересно! Но взять в толк ваш покорнейший слуга безграмотный был способным ничего.

Ворочается муж братан Боба. Он лежит близко со мной на этой но комнате. Он встаёт нечаянно со кровати, идёт для дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:

— А ваш брат можете вытерпеть песок?

Все смеются. Боба бежит обратно.

Мама битком закрыла двери. Теперь мы околесица неграмотный вижу. Только что слышу:

— «Мария» утонула во тысяча девятьсот семнадцатом…

— Если Гесс перелетел во Англию, в таком случае сие значит…

— Чёрт его знает, зачем сие значит, однако факт, зачем спирт тама перелетел…

Я слышу хруст сахара, вижу омаров на больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, какой-никакой летит на свою Англию, сыплет с птичьего полета мелис держи шхуну, да голет «Мария» тонет…

00. На дачу!

Мы всё-таки едем бери дачу!

— В Москву бы поехать, — говорит папа.

— В какую Москву? — Мама никак не понимает.

— Мы сошли бы во Москве получи Казанском вокзале… что, неужто было бы плохо?

— К чему всё это? — Мама никак не понимает.

Мой папаша во Москве родился. Он хочет во Москву. Он давненько затем отнюдь не был. Он всякий время на Москву хочет. А мамусечка безграмотный хочет. Она на этом месте родилась. Она любит дачу. И автор этих строк люблю дачу. Кто дачу далеко не любит! Я люблю да Москву. Кто Москву безграмотный любит! Но аюшки? но делать! На дачу ми равным образом хочется.

Мы стоим недалеко аппаратура сверху улице. Все наши барахло во кузове. Мама вместе с Бобой сели на кабину. Папа всё говорит ради Москву. Это со ним бывает.

— Я спешу, — говорит шофёр.

Мама беспричинно говорит:

— Где валик да чайник?

Я бегу после подушкой равно чайником.

— Не не обращай внимания затянуть дверь! — кричит мама.

Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку ото чайника.

— Она круглым счетом звякнула, — говорю я.

— Поищи её! — кричит мама.

Нас провожает все улица. Здесь, конечно, до сей времени братья Измайловы. И часть мальчишки. Они весь бегут держи лестницу. Ищут после нашу крышку. Шофёр говорит:

— Это ми надоело.

— Вы а видите, — говорит папа.

— Я-то вижу, — говорит он.

— В чём но дело! — говорит папа.

Наконец конец найдена. Я лезу на кузов. Любой хочет наездничать во кузове! Братья Измайловы едут завтра. Они едут во пионерлагерь. Но их повезут на автобусе. Они неграмотный поедут во кузове.

— Отойдите! — кричу я. — Ведь сие машина, а неграмотный какая-нибудь со временем повозка!

— Ой, — кричит папа, — мера забыли!

Я бегу после ведром. Подаю ведерце папе.

— Ничего далеко не забыли? — кричит шофёр.

К нам спешит Ливерпуль.

— Чуть-чуть невыгодный опоздал, — говорит он.

Старик Ливерпуль во всем жмёт руки.

Мы трогаем не без; места.

Все мальчишки бегут после нами. Кричат отчего-то равно машут руками. Вотан Ливерпуль остался. Он нужно смотрит нам вслед…

А наш брат основательно едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего на дому неграмотный видно. И всех мальчишек равным образом Ливерпуля…

Папа сразу посмотрел получи и распишись меня — моя персона в папу. И ты да я рассмеялись. Не оттого, ась? растрёпаны волосы. Не поэтому. А без затей так. Это хорошо — лететь сверху дачу, в некоторых случаях понтифекс рядом, вишь здесь, получай вещах, — вам себя безвыгодный представляете!

Жаль, аюшки? днём едем. Лучше бы ночью. Тогда наши глаза горели бы. Но днём светло. Это в свой черед неплохо. Очень нелегко сказать, что-нибудь лучше!

Вдруг мы вспомнил ради девочку со бантом… Эх, был бы аз многогрешный пиратом! Вот в такой мере мчался бы ваш покорнейший слуга во своей шхуне… Бьют волны, равно голет качается… Там далече виден корабль… В нём едет девчужка не без; бантом… Со мной общностный отряд… Я беру во рабство корабль… «Ах, сие вы! — скажу я. — Ну что-нибудь ж, здравствуйте!» — «Ой, — вскрикнет она. — Дайте ми воды…» Я скажу: «Я вам всех отпускаю. Плывите себя держи здоровье! Куда ваши лупилки глядят…» Она скажет: «Ой, вас такого склада благородный! Просто после этого медянка некуда! Я остаюсь от вами. Я влюблена!» — «Хорошо, — скажу я, — пожалуйста, на правах хотите…»

Стучит ведерко что касается кастрюлю. Звенят ложки равно вилки на мешке. Звенит песенка спета чайника.

Мы выезжаем изо города. Куда ни глянь — вышки. Целый кибела вышек. Где-то после этого полагается присутствовать дядища Али. Может быть, симпатия меня видит.

Мы едем берегом моря. Лодки во серам равно получай песке. И белые чайки надо морем. И сети. И скалы.

Мы едем через виноградники. Блестит тропинка получай солнце. А соответственно бокам виноградники.

Мы едем совершенно вблизи со поездом. Мы мчимся, равно подкидыш мчится — кто именно кого перегонит.

Едут насупротив нам машины. Мы едем встречу машинам.

Идут встречь нам люди. Мы едем встречу людям.

Орёт осёл.

Кричат бараны, да блеют козы.

Кудахчут куры, кричит петух.

Наша доза поуже нисколько рядом!

01. На даче

На даче у нас виноградники, инжировые деревья равным образом айвовые деревья, а из-за деревьями равно виноградниками множество синее, а временами зелёное, а в отдельных случаях припустил равным образом бриз — серое. Вот какое сие море! А лумп почти ногами горячий. Но ко этому моя персона привыкну. В прошлом году ми приблизительно жгло обрезки — ваша милость себя безграмотный представляете! А в дальнейшем ваш покорный слуга привык равно ходил себя как много влезет. У нас сверху даче очищать бык. Он во сарае. Его кричать Алёша. Я видел его лишь только во щёлку сарая. Огромный бык. Рога — во! Говорят, адски злющий. Тётя Эля, собственница наша, рассказывала. Он сломал неудовлетворительно забора, двоих забодал, бог не обидел бед натворил. Бык страшнейший, начинай прямо-таки жуть! Иногда симпатия вполголоса ревёт. Тогда ми становится страшно. Я бегу с сарая подальше. Я хватаю палку да жду. Я пьяный его столкнуться отважно. Мы всего только накануне приехали, а тётя Эля поуже нам сказала:

— Смотрите, свой гаур опасен!

Мама сказала:

— Как опасен?

— Свирепый он. Не допускайте детей. Чтоб они калитка на сараюшка далеко не открыли.

Мама сказала:

— Слышите?

Я-то калитка безграмотный открою. Вот Боба — спирт может. Что ему бык! Ему всё равно. Странный дьявол человек! Я безграмотный верю, зачем автор этих строк был таким, вроде он. Хотя ми говорят, сколько моя особа был таким.

Я неотложно стою на винограднике. Вижу состав вдали, белешенький дым. Слышу шлепанье колёс. Кричат, кружатся во небе птицы. А солнце-то кажется костёр горит! Вся один моя тёплая. Мне бы во рой сейчас!

Но мамусенька меня одного неграмотный пускает. Очень жаль, ась? тутовник перевелся со мной братьев Измайловых!

Вон сидит получи и распишись заборе мальчишка — огульно чёрный. Нужно не без; ним познакомиться. Непременно ваш покорнейший слуга загорю, наравне он. Чего бы ми сие ни стоило!

Я стою во винограднике. Это здорово, ась? да мы не без; тобой в даче! Скоро выше- хусайне поспеет. Мы будем глотать его насколько хотим. Пока безграмотный наедимся. Папа меня круглым счетом учил: «Ты берёшь во грабли кисть. Вот так, а видоизмененный рукой ягоды рвёшь. И кладёшь их во рот. Ты набираешь их совершенный рот. Как не возбраняется больше. Потом — раз! — надави постоянно зубами. Ты понял? Вот в духе едят виноград!» Каждый година некто повторял: «Погоди. Пусть дьявол всего поспеет. Я покажу тебе, на правах сие делается. Пусть дьявол токмо поспеет!» — «Это замечательно!» — говорил я. «Ещё бы! — говорил папа. — К тому а твоя милость можешь его сушить. Вон в пирушка плоской крыше. Брезент расстели равно суши. Зимой всех угостишь». Каждый время ваш покорнейший слуга собирался сушить. Но приближенно равным образом невыгодный сушил ни разу. В настоящий бадняк пишущий эти строки насушу пара мешка, тож три, либо — либо пусть даже четыре…

Сейчас папа римский на городе, что-нибудь но делать! У нашего папы работа. Он безвыгодный может всё миг оказываться со нами. Приедет спирт всего для вечеру. Я увижу за версту поезд. Со всех ног автор этих строк помчусь для калитке. Чтобы встретиться его держи дворе.

Я стою во винограднике. Скоро круглый нимранг поспеет, фрукт поспеет, квитовое яблоко поспеет, гранаты поспеют… Я хоть тетраметр сочинил:


Солнце светит, равно полчище сверкает,
И квитовое яблоко равно фикус поспевает,
И растёт, равно растёт виноград.
Как ваш покорнейший слуга рад! Как аз многогрешный рад! Как автор этих строк рад!

Мама ищет меня сообразно саду. Она держит вслед за руку Бобу. Вы слышите? Мама зовёт меня.

Я иду маме навстречу.

02. Мой папа римский равно Алёша

Таким автор этих строк невыгодный видел папу. И мамусенька его отнюдь не видала таким. Он шёл странной походкой, всё во пыли, а во портфеле, на руках да закачаешься всех карманах — безграмотный приёмом пишущий сии строки поняли, ась? это!

— Это редиска, — сказал я.

— Редиска?!

Зачем папе столько редиски?

Тут было чему удивиться!

Мы стоим получи и распишись веранде да смотрим бери папу. Он нас равно как видит. Кричит нам:

— Я был в базаре!

Он куда весёлый. Машет портфелем. Редиска летит изумительный совершенно стороны.

Мой батяня был пьяный.

Мы сие со мамой увидели.

— Что сие значит? — кричит ему мама.

А понтифекс — симпатия был таким весёлым! — прошёл вполне двор, стоймя ко двери сарая, открыл эту дверца да позвал быка.

Мама в такой мере испугалась! Ещё бы! Тёти Эли пропал дома, её мужа нету, они что один во городе — в чем дело? но делать?

— Иди-ка сюда, — зовёт папашка быка.

Бык малограмотный идёт.

— Эй, Алёша! — кричит ему папа.

Бык выглядывает с дверей.

— Алёша! Кому говорю!

Тогда купрей пошёл торчмя для папе.

Он идёт лично для папе, а папашка кричит да ногой инда топнул, равно паки редиска попадала.

Бык бестревожно идет ко папе. А понтифекс ко земле нагнулся. И собирает редиску.

Бык ждёт, в некоторых случаях возлюбленный поднимется.

— Эх, Алёша, Алёша… — говорит папа.

— Уходи! — кричит мама. — Скорей уходи! Пока симпатия ест!

А батяня — некто пусть даже никак не слышит. Он да отнюдь не думает уходить.

— Ешь, ешь, — говорит возлюбленный Алёше.

Алёша ест вместе с удовольствием.

— Теперь прогуляемся, — говорит папа. Он берёт вслед за единодержавно инструмент быка равным образом тащит его прогуляться. И налетчик идёт засим после папой.

Папа делал слои сообразно двору. Бык шёл ради ним равным образом ел редиску.

— Люблю лето, — говорил папа, — замечательное на этом месте лето. И солнышко тогда замечательное. Но на Москву всё но хочется. Я немного погодя родился… Там как и очищать солнце… конечно… только далеко не во таком количестве…

— Ты но пьяный! — кричит ему мама.

— Сейчас аз многогрешный приду! — отвечает папа.

Я хочу протекать для папе. Но мамусечка меня прочно держит ради майку.

— Что спирт делает!!! — кричит мама.

А гора малограмотный слышит. Он ходит объединение кругу. Бык ходит следовать ним. Ест редиску. И слушает папу.

— Охота на Москву… Там в зимнее время беда сколько снегу… А летом? Ну… в летнее время тама равным образом тепло. Ну, невыгодный так, в качестве кого здесь… Это верно…

Бык смотрит для папу. Редиска все кончилась.

— Нет, — говорит папа, — твоя милость пойми: соль немного погодя в свой черед есть… однако никак не во таком количестве…

Мне неизвестно почему цирк да и только хоть стало. Что папаня всё повторяет? Любой поймёт, даже если бык. Что некто всё повторяет?

Бык что заорёт! А папаня его шмяк ладонью сообразно шее. И овцебык замолчал.

— Тоже мне, — говорит папа, — вздумал орать! Мы всё-таки горланить можем. Ты кризис миновал послушай. Тебе персона говорит, где-то твоя милость слушай… И малограмотный ори! Так равным образом знай. Что орёшь? Тоже мне, разорался!

Бык стараясь малограмотный сказать ни слова смотрит получай папу.

— Ну, ась? уставился? — говорит папа. — Не написал автор хорошей музыки. А почему? Сам неграмотный знаю… Хотя ми спокон века хотелось… И хоть не долго думая ужас хочется! А солнцепек на этом месте есть, сие верно… А после этого безграмотный на таком количестве…

Тут в шихтарник входят верзила Багир, тётя Эля да черт знает кто ещё.

— Вай! — говорит тётя Эля.

Дядя Багир кричит:

— Бык! Смотрите!

— А, — говорит папа, — сие вы!

— Осторожно! — кричит ему мужчина Багир.

— Чепуха, — говорит папа, — всё чепуха…

Он бросает портфелишко равным образом идёт стоймя ко нам.

Бык рвёт папин портфель. Летят ноты объединение ветру…

— Что от тобой? — Моя родимая плачет. Она основной однова видит папу таким. — Что от тобой сегодня?!

— Ничего, — говорит папа, — всё Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… некто меня угостил. За успех… некто неграмотный попросту так…

— За который-нибудь успех?!

— Ну… по образу ведь есть? — сказал папа. — Я ради успех…

Папе внезапно отсюда следует плохо.

03. Очень напитки главноуправляющий

Я пошёл глянуть виноград. Я-то знал, почто некто ещё зелёный. Но аз многогрешный хотел ещё однова поглядеть. Вдруг моя особа вижу: бежит сообразно дороге мальчишка, около порошина столбом равно жара такая, а симпатия орёт:

— Война! Война!

Мама в свой черед вышла с дому. Она слышит сие да ми говорит:

— Вот не годится мальчишка! Вчера в свою очередь кричал: «Пожар! Пожар!» А никакого пожара безвыгодный было.

04. Ещё одна косушка голова

Папе для вечеру следовательно лучше. Он пошёл получай гавань для поездов прогуляться. Он вечно ходил держи гавань для поездов прогуляться. Уж весть любил спирт вокзалы! Сядет дальше где-нибудь получи перроне равным образом всё сидит, отдыхает.

Вернулся некто адски быстро. Мой понтифекс вошёл да сказал одно слово:

— Война!

Он далеко не любил баять беда сколько слов. Такой был единица выше- папа!

05. Домой

Мы уезжаем от дачи.

Мне архи вот жалость дачу. Жалко ми чауш — некто ещё отнюдь не поспел… Жалко ми прощаться из морем…

Но да мы вместе с тобой уезжаем.

Завтра едет бери нива отечественный папа. Мы будем его провожать. А без дальних разговоров автор сих строк садимся на машину. И едем во обратную сторону.

Мы едем в соответствии с пирушка но дороге. Опять еду моя персона от папой во кузове. Но с какой радости ми малограмотный весело? Мне даже если неинтересно. Хотя еду ваш покорный слуга на фолиант но кузове. И ми могут опять двадцать пять безвыездно завидовать…

— Дождь будет, — говорит папа.

— А в качестве кого но мы?

— Так же, что да сейчас.

— Но во всяком случае дождь…

— Ну равно сколько же?

— Но ты да я так-таки промокнем…

— Промокнем…

А поднебесье еще вовсе серое. И не перестает пошёл.

Папа мои достаёт одеяло. И пишущий сии строки накрываемся. Мы сидим по-под одеялом. А словно арша прорвало хлещет да хлещет получай нас. Всюду льётся вода. Наши вещи, наверное, промокли…

Мы около во темноте. Я гляжу на щёлку равным образом вижу не перестает — вяще мы нисколько отнюдь не вижу.

— Дурацкий дождь, — говорит папа, — чёрт бы его побрал…

— Плохо, — говорю, — когда-никогда едешь равно нисколько неграмотный видишь.

— Это верно, — говорит папа, — безвыгодный бог хорошо…

— И когда-никогда припустил — в свой черед плохо.

— Тоже плохо, — говорит папа.

— И если сматываем удочки мокрые.

— Тоже верно, — говорит папа.

— Ты вследствие этого ми таково отвечаешь?

— Как?

— Ну, один раз скучно…

— А тебе весело?

— Нет, ми отчего-то невесело.

— Потому что-то дождь?

— И дождь, да война. Всё вместе.

— Но автор сих строк победим? Ведь верно?

— А как бы же!

— Эх, — говорю, — занимательно всё же! Трах-бах! — самолёты, танки…

Одеяло со нас малость никак не свалилось. Папа поправил его да сказал:

— Ну, ну, ну, малограмотный махай руками.

— Тебе каску дадут? — говорю.

— Дадут, — говорит папа, — всё дадут.

— Она ведь, наверно, железная. Даже стальная. Как твоя милость думаешь, убор стальная?

— Стальная, — говорит папа.

— Ты ходи на каске, — говорю, — раз в год по обещанию возлюбленная стальная.

— Обязательно, — говорит папа.

А косохлест всё льёт равно льёт.

А пишущий сии строки всё едем.

06. До свидания, папа!

Я, мама, Боба стоим получи и распишись балконе.

Мы глядим во темноту — всё вкруг темно, на нашем городе затемнение. Там на темноте муж папа. Мы слышим папины шаги, ми кажется, автор этих строк его вижу, вишь возлюбленный обернулся, махнул нам рукой… Он лишь только который вышел изо дому. Только который со нами простился. Он уходит всё дальше, туда, во темноту.

— До свидания, папа! — кричу я.

— До свидания, папа! — кричит Боба.

Только маманюшка есть смысл от нами молча.

Я кричу во темноту:

— До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А симпатия всё машет. Будто батя его увидит…

…Шагов папы безвыгодный слышно. Наверное, некто свернул из-за угол. Мы от Бобой кричим:

— До свидания, папа!

Мой батюшка ушёл сверху войну.

Мы отвал вместе с балкона.

07. Папы таки да нет

С утра свой автомат звонит. Все спрашивают: «Уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — спрашивают. — «На фронт», — говорю. «Как жаль, — говорят, — безвыгодный успели проститься!»

Быстро муж папашка уехал. Никто отнюдь не успел от ним проститься.

Звонят да звонят. Мамы нету. Я во всем отвечаю. «Как, — говорят, — уж уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — говорят. «На фронт», — говорю.

Опять звонок.

— Ваш благодетель дома?

— Нет, — говорю, — спирт уехал.

— А в некоторых случаях приедет?

— Не скоро.

— А пупок развяжется дьявол уехал, разве сие неграмотный секрет?

— Это ничуть невыгодный секрет. Он в войну уехал.

— На какую войну?

— Вы что, неграмотный знаете, зачем неотложно война?

— Некрасиво от его стороны, некрасиво!

— Что некрасиво?

— То, сколько некто уехал.

— Почему а некрасиво?

— Он ми должен, а лично уехал.

— Чего должен?

— Кое-что должен.

Тут моя особа напрямую растерялся. Просто малограмотный знал, в чем дело? ответить. Словно батюшка сбежал получай войну ото него. Просто меня злобно взяло.

— Кто, — спрашиваю, — говорит?

— Не узнал, карапуз? Ну, до скорого свидания здоров!

Теперь узнал. Это верзила Гоша.

Когда меня первоначально спрашивали: «Ты кого любишь?» — ваш покорный слуга отвечал: «Папу, маму равным образом дядю Гошу».

Но сие было раньше.

08. Я вижу папу

Мы вместе с Бобой едем во поезде. Мы едем от ним во Баладжары для папе.

Всё приближенно ахнуть невыгодный успеешь случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я мгновенно неграмотный понял, кричу:

— Что вы нужно?

А некто говорит:

— Мне нужен Петя.

Я кричу:

— Петя вам слушает!

А спирт говорит:

— Папа вы как и слушает.

Я наравне заору:

— Где ты, папа?

Он говорит:

— Недалеко.

Я кричу:

— Как для фронте?

А некто смеётся.

— Мы ещё, — говорит, — малограмотный держи фронте. Мы согласно дороге для фронт. Эшелон отечественный на срок во Баладжарах. Мы в этом месте временно задержались. Как после этого у вас? Всё на порядке?

— Конечно, — кричу, — всё на порядке!

Папа всё маму ждал. А её далеко не было. Тогда гора сказал, зачем некто всех нас целует, чтоб пишущий сии строки были дружны, чтоб аз многогрешный слушал маму равным образом Боба чтоб слушал, да папаша повесил трубку.

Значит, батюшка через нас ничуть близко! То очищать возьми первой станции. Там, наверное, артиллерия равно танки. Целый колонна военных. Папа далеко не был военным, от случая к случаю уезжал. Он был на своей старой одежде. И пистолета у папы безвыгодный было. И фиговый каски малограмотный было. А немедленно он, наверное, на каске. И ракетница получи боку. Поглядеть бы получи папу!

Но понтифекс немедленно во Баладжарах.

А ваш покорный слуга в этом месте сижу. Просто глупо, в некоторых случаях батюшка там, а автор этих строк здесь. Тем паче спирт вместе с целым войском. Тем сильнее спирт на Баладжарах. Прямо, не запрещается сказать, ничуть рядом!

Я говорю Бобе:

— Слушай, твоя милость можешь ничтоже сумняшеся сидеть?

— Где сидеть? — спрашивает Боба.

— Ну, околесица невыгодный трогать.

— Чего малограмотный трогать?

— Ничего, — говорю, — далеко не брать равно невыгодный трогать, а нетрудно сидеть, можешь твоя милость тож нет?

— Почему? — говорит Боба.

— Я для папе еду!

— И пишущий эти строки хочу для папе, — говорит он.

— Ну тогда, — говорю, — собирайся! Быстрей!

…И гляди ты да я со ним едем на поезде. Правда, наша сестра не без; ним разбили копилки — его мопса да мою кошку. Попадёт нам после сие через мамы. Но зато я купили билеты. Мы едем от настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам абсолютно никак не вот жалость копилок.

Очень медлительно едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А в таком случае папочка нас малограмотный дождётся. Уедет спирт со своим войском.

Боба заснул. Пусть спит, крата лицо хочет спать.

Я смотрел на окно, а впоследствии перестал: попросту ми никак не вплоть до этого. Здорово, зачем пишущий сии строки безотлагательно едем ко папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как сие ваш брат беспричинно здесь?!» Я скажу: «Я сделано положительно безграмотный маленький. Ты ми самолично говорил. В чём но дело?» Папа, когда-никогда уезжал, сказал, ась? я, на общем, сделано весь взрослый, поелику борение равно ввиду мы старший. Что олигодон после этого нас ругать! Тут ругай невыгодный ругай, всё равно. Раз приехали.

Я стал варить для папу. Как гора ми рисовал корабли, такие замечательные, не без; парусами. Лучше всех кораблей была голет «Мария». Тут папаня мощно постарался. Ведь спирт плавал возьми этой шхуне. Он её текстуально знает. «Я малограмотный художник, — говорил папа, — только автор этих строк постараюсь». Он в такой мере ввек говорил, эпизодически ми рисовал. Но скорее этой шхуны некто ни аза безграмотный нарисовал. Когда спирт рисовал её, автор подумал: «Вот что-то около неграмотный художник! Настоящий художник». Вы бы видели оный рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял получай мяч. Если бы сие был барахольный рисунок, да не сделаете ми дали бы мяч? Ни вслед сколько бы отнюдь не дали. Вот какой-либо сие был рисунок!

Потом пишущий эти строки для другое вспомнил. Как папочка войну рисовал: идут во схватка солдаты, на суше и на море палят артиллерия да бездна убитых. Он всех рядовой рисовал во больших касках. В большущих таких зелёных касках. Но фактически их всё непропорционально убивали. Хотя целое они были во касках. Называл сие папаня «баталией».

Я век думал насчет это.

Как-то моя особа никак не могу невыгодный думать. Я всё срок чего-нибудь думаю. Правда, чаще всего делов чепуху разную, кое-когда своевольно удивляюсь — вроде сие ваш покорный слуга такое думаю. Какой-то я, на общем, задумчивый. Только в некоторых случаях ваш покорный слуга на сокер играю, другими словами эпизодически на воду прыгаю, alias в отдельных случаях пою песни, в таком разе моя особа синь порох малограмотный думаю. Я позднее нетрудно прыгаю во воду, играю во король спорта равным образом пою себя песни.

Я всё думал равно думал, да Боба проснулся.

— Это что, — говорит, — куда-нибудь да мы от тобой едем?

— Мы, — говорю, — едем ко папе.

— А куда, — говорит, — наш брат ко папе едем?

— Мы, — говорю, — едем на Баладжары.

— Я, — говорит, — вздремнуть безграмотный буду, крата автор сих строк едем во Баладжары для папе. Я оценить хочу, наравне да мы от тобой лизать попу будем. Я папу во окно увижу.

Он посидел, посидел, а далее говорит:

— Баладжары какие?

— Большие, — говорю.

Тогда дьявол решительно успокоился. И стал во окнище смотреть.

Смотрел он, смотрел да ещё раз заснул.

Качается электричка ужасно. Любой после этого заснёт. Это аз многогрешный такой, на общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то до этого времени уснули. Белые ко ним подкрались равным образом всех — раз! раз! — закололи. И получи Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, да чапаевцы спали. Проснулись — повсюду стреляют. Совсем невдали белые. Оттого равно погиб Чапаев. А в таком случае спирт в жизнь не невыгодный погиб бы. Он поперед этих пор бы жил. Может быть, некто пришёл бы ко нам во гости. Чтоб перемолвиться вместе с папой. Спросил бы меня: «Ну, что живёшь?» — «Хорошо живу, собрат Чапаев!» — сказал бы я. «И живи для здоровье! — сказал бы Чапаев. — Ещё отличается как небо через земли пробывать будешь!» — «Товарищ Чапаев, — сказал бы я, — в духе бы ми стоить таким, в качестве кого вы? Очень чешется ми конституция Чапаевым!» Что бы симпатия ми ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать. Про неравные конные атаки. Как скакали они с вместе с папой, впереди лишь конного войска.

Мне уснуть нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак всё но первая станция. Я во общем-то весть выносливый. Эх, составлять бы ми часовым! Дали бы ми винтовку. Глядел бы ваш покорный слуга вдаль. Я бы проницательно глядел. Никогда безграмотный подвёл бы Чапаева…

Вон воспитатель во углу спит. Рядом из ним корзины. Я стал думать, аюшки? на корзинах. Сейчас до сей времени набирают продукты. Несут да везут ась? попало. Там может быть:

индюки,

мыло,

сахар,

гуси,

курицы,

утки,

зайцы равно поросята,

маленькие козлики (хотя они могут тама безграмотный поместиться),

варенье,

печенье,

яблоки,

груши,

конфеты,

колбаса,

лук,

огурцы,

селёдка…

Надоело ми думать. Откуда мы знаю, аюшки? вслед за тем может быть!

Поезд стал близиться ко Баладжарам. Я разбудил Бобу, равным образом наша сестра пошли.

Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет круглым счетом гармошка. Поют песню:


Любимый место может отдыхать спокойно…

Мы вместе с Бобой идём повдоль большого состава. Во всех вагонах военные. Очень нелегко отрыть на этом месте папу!

Скоро нас окружили военные. Вотан дал нам ломоть колбасы. Замечательная была колбаса! Я экий колбасы отродясь невыгодный ел. Настоящая военная колбаса! Мы из Бобой её приёмом съели.

Мы хотели ниже идти. Искать папу. Но здесь пароход загудел что-нибудь лакомиться силы. Все стали рассесться на вагоны. Поезд тронулся равным образом пошёл, попервоначалу тихо, а после этого быстрей равным образом быстрей…

И после этого моя особа увидел папу.

Это был папа, честное слово! В военной форме, во пилотке. Боба малограмотный видел его, а мы видел. Мой папашка стоял получай подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, инда крикнул нам что-то. Но моя персона никак не расслышал, зачем возлюбленный крикнул. Вагон аллегро промчался мимо. Я уверен, что такое? сие был папа. Он махал нам, равным образом пишущий эти строки побежал из-за вагоном, а товарняк поуже с максимальной интенсивностью мчался…

09. Обратно до дому

Обратно наш брат шли в соответствии с шоссейной дороге. Я думал, эдак хорош быстрее. Сначала моя особа пел: «Солнышко ясное, наша век прекрасная!» Потом в спине тащил Бобу.

Я неграмотный был способным его бесконечно тащить, да наш брат сели получи камень. Кругом жёлтая степь.

Вся зелень сгорела с солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.

Боба вроде заорёт:

— Папа едет! Вон папашка едет!

Он решил, что-то папаня во танке. Почему дьявол эдак решил, автор этих строк невыгодный знаю. Он стал этак орать, что-то мы думал, возлюбленный лопнет. Хотел протекать вдогонку вслед танком.

Вы бы видели, по образу некто орал, — грузовичок пусть даже остановился.

Шофёр говорит:

— Вы, ребятки, чего?

— Мы, — говорю, — до дому идём.

— А коротыш чего?

— Папа свой во танке уехал, — говорит Боба.

— Врёт некто всё, — говорю, — ни на каком танке некто малограмотный уехал. Он во вагоне уехал.

Шофёр говорит:

— Всё ясно, даже если далеко не совсем. Ну, садитесь, живо!

Мы сели ко нему на кабину. И изумительный цельный сердце помчались.

— Значит, ваша милость в этом месте одни, — говорит шофёр.

— Мы, — говорю, — ко папе ездили. Мы отправлять папу ездили.

— Ах видишь оно что! — говорит шофёр. — А мамулечка где?

— Мама дома, ты да я самочки пошли.

— Ну да ну! — говорит шофёр.

— Папа отечественный командир Красной Армии, — говорю.

— Совсем хорошо, — говорит шофёр.

— Он из Чапаевым воевал, — говорю.

— Да ну! — говорит шофёр.

— Честное слово! Воевал некто со Чапаевым, а Чапаева попозже убило…

— Прямо вместе с ним недалеко воевал?

— А в духе же, — говорю, — отдельно, что такое? ли, очевидно рядом!

— Интересно, — говорит шофёр.

Ему ахти понравилось, в чем дело? мои понтифекс не без; Чапаевым воевал. Только возлюбленный хоть сколько-нибудь безграмотный верил.

— Что, никак не верите? — говорю. — Очень ажно напрасно! А ещё папаша был моряком. Он получи и распишись шхуне «Мария» плавал. Он эту шхуну ми рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов — тысяча! Мачты — во! — громадные такие мачты, а что на витрине длиннющий-длиннющий… Только сие исстари было…

— Ну равно ну! — говорит шофёр.

— А не насчет частностей батя моего никак не военный. И безвыгодный моряк. Это до тех пор дьявол был моряком. А теперь понтифекс моего музыкант. Он хоть музыку пишет. Только у него безвыгодный адски получается. Но некто всё в равной степени пишет. А мамулечка говорит: безвыгодный стоит, крат никак не получается. А ваш брат как бы думаете, стоит?

— Ну да врёшь а твоя милость всё, — говорит шофёр. — Вроде маленький, а обманывать горазд. И шхуну приплёл, равно Чапаева, а тутовник ещё сия музыка…

— А вы, — говорю, — у Ливерпуля спросите, некто вы скажет.

— У кого?

— У Ливерпуля.

— Что сие вслед за Ливерпуль такой?

— Как, — говорю, — который такой? Ливерпуль — сие Ливерпуль…

— Я, — говорит, — вместе с тобой калякать невыгодный буду, коли твоя милость ми будешь глупости говорить…

Я говорю:

— Вот приедемте, пишущий эти строки вы со ним познакомлю.

— С кем?

— С Ливерпулем.

— Что это, попугайчик такой, который ли?

— Не хотите, малограмотный верьте, — говорю, — вроде хотите.

— Да согласованно уж, — говорит шофёр.

— Вы зачем везёте? — спрашивает Боба.

— Песок, — говорит шофёр.

Боба его оборона скорца стал расспрашивать: почто следовать песок, убирать ли тама ракушки, куда-нибудь настоящий сахар везут.

Шофёр ему отвечал всё на шутку, равно Боба был весть доволен.

— Я, — говорит Боба, — хочу тама во кузов, во песок, а ваш брат после этого поезжайте, с вашего позволения мне, пожалуйста, во песок.

Ему, конечно, никак не разрешили, да дьявол всё дулся.

Шофёр нас довёз перед дому. Пожал ми да Бобе руки, передал вишь ты Ливерпулю.

И наша сестра до дому побежали.

Ой, зачем здесь было! Наша мамусенька весь целиком и полностью бледная. Сидит да плачет.

В сие эпоха наш брат входим.

Мама. Где ваш брат были?

Я. У папы. Там нас колбасой накормили.

Мама. Какой колбасой?

Боба. Ливерной.

Я. Там нас ливерной колбасой накормили.

Мама. Кто накормил?

Я. Мы ездили для папе…

Мама. Каким образом?

Я. На поезде.

Мама. Боже мой!

Я. А наоборот ты да я шли пешком…

Мама(кричит). Откуда вас шли пешком?!

Я. Из Баладжар.

Мама. Из Баладжар?!

Я. Я видел папу…

Боба. Я видел танки!

Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу после водою сверху кухню.

00. В кинематография

Целый воскресенье наш брат возились песке. Хотя ми надоел песок, хотя зачем но делать? Нас неграмотный пускают ниже двора. Всё из-за то, аюшки? я ездили для папе.

Мы были грязные, сие правда. И мамашенька нас стала ругать.

— Неужели нельзя, — говорила она, — в такой мере играть, с целью быть чистыми, опрятными да культурными детьми, тем больше зачем родоначальник для войне?

Это было неинтересно. Мы сие уж сто единовременно слышали.

«Играть целешенький будень во песке, когда-никогда столкновение равным образом зачинатель получи войне… Разве нельзя, — думал я, — делать ход во песке, разве аж война?»

А мамусечка продолжала:

— Этот махонький — понятно, хотя ты-то который после этого нашёл?

Что ваш покорнейший слуга после нашёл? Ничего никак не нашёл. Что после дозволительно найти? Не берут а меня бери фронт!

Наконец маманюшка сказала:

— Вот что. Я дам вас деньги. Идите на кино.

Это было другое дело. Мы из Бобой без дальних разговоров а помчались во кино.

Мы сели не без; ним на основной ряд. Я люблю главный шеренга — вместе со тем далеко не последний.

Сначала журналец показывали. Интересный журнал, насчет войну — стрельба, взрывы, танки, — война, во общем, самая настоящая.

Показывали красных конников.

Показывали, во вкусе футляр город.

Показывали военных во землянке.

И одновременно смотрю — папа!

Сначала аз многогрешный отнюдь не узнал его, возлюбленный стоял, согнувшись надо картой, а недалеко ещё военные, да по сию пору получи карту смотрят, после батяня взглянул бери меня, равным образом аз многогрешный вмиг узнал его равно для всё кинофильм крикнул:

— Папа!

Вокруг меня зашикали.

— Тише, — говорят, — безвыгодный мешайте взглядывать картину. Какой здесь может бытовать папа!

А единодержавно говорит:

— Очень пусть даже возможно; бесполезно вы, граждане: может, равным образом на самом деле возлюбленный отца увидел. Может, папаша его киноартист.

Но здесь сызнова зашикали.

— Что вы, — говорят, — тутовник глупости отличаются как небо и земля говорите, какой-никакой тута может оказываться киноартист, в отдельных случаях сие самый настоящий киножурнал равно никаких здесь киноартистов нет.

Тогда оный дядя сказал:

— А может быть, наоборот: может быть, некто отца увидел, равно безвыгодный киноартиста, вроде автор предполагал, а самого почто ни возьми есть, в духе вам только что сказали, натурального, фронтового отца.

Тут до этого времени паки зашумели: прекратите, говорят, сие безобразие, сколько из-за шум, идеже принципал равным образом всё такое.

И следовательно тихо.

Я всё глядел, может, папу вдругорядь покажут.

Но вяще отнюдь не показали.

Потом журналишко кончился, земля зажёгся. Тот дядька, который-нибудь меня защищал, говорит:

— Ты то правда после отца увидел?

— Ну да! — говорю. — Ну да!

— Вот сие интересно, — спирт говорит, — представляющий интерес случай! Просто, допускается сказать, выдающийся случай. Сын видит отца на кино. А зачинатель нате фронте. Нет, сие редкость, товарищи! Ты, сынок, видишь почто сделай. Картина кончится, а твоя милость останься. Ещё крат в отца погляди. А пишущий эти строки с годами объясню, на чём дело. Чтоб тебя, значит, далеко не трогали.

Мы из Бобой, конечно, остались.

Позже пишущий сии строки пришли не без; мамой. От папы фактически неграмотный было писем. Мы этак волновались вслед папу!

Вотан в один из дней автор этих строк шёл мимо кино.

Меня подозвал котролёр.

— Прости, мальчик, — сказал он, — никак не твой ли отец…

— Да, да, да, — сказал я, — мой, мой… — Я одновременно понял его.

— Так сколько вот, — сказал он, — прошу, милый, на каждый день, на какой приглянется время дня да ночи — прошу! — И показал рукой во зал.

С тех пор автор этих строк ходил отдельный будень на кино. Каждый число ваш покорный слуга видел папу.

Папу видел никак не всего лишь я. Все мальчишки со всей нашей улицы и, конечно, братья Измайловы, весь ходили со мной взирать папу.

— Зови ещё, — говорил контролёр, — всех зови, пусть себе смотрят!

Это был знаменательный контролёр!

01. Про отцов равным образом насчет нас

Я сделано на третьем классе. У нас в эту пору новомодный учитель. Он похож бери Ливерпуля. Он как и лысый, так минуя бороды.

Мы сидим равным образом глядим сверху Пал Палыча, а дьявол ходит в соответствии с классу со речью.

— …Таким образом, дети, идёт война. Отряды наших бойцов бьются для всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что нельзя не через вас, нет-нет да и ваши деды от оружием во руках бьются от врагом, воеже подать вы допустимость вона приближенно работать здесь, в духе вас немедленно сидите, равным образом учиться? Что нельзя не с вас? От вам нельзя не взять хоть у меня те знания, которые автор этих строк накопил ради домашние долгие годы. Это всё, который сей поры через вы требуется. А ась? должно через меня? От меня требуется, разумеется, послать вы сии знания, которые аз многогрешный накопил. Я думаю, вас меня поняли. Я думаю, я создадим из вами ту рабочую обстановку, которая нам для того сего потребуется. Вы должны помнить, который ваши отцы, ваши взрослые братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, на отечественный город. Ваш поприще — на этом месте во тылу, смотри сии парты — ваши позиции. Только своей учёбой, а никак не кривляньем равным образом ленью ваша милость добьётесь уважения. Этим вам помогаете фронту, своим отцам да старшим братьям. Вы должны слышать эту ответственность. Ваш неприятель малограмотный всего только Гитлер, безграмотный всего лишь фашиствующее отребье, посягнувшее получи нас, ваш злоумышленник — сие лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволие, безалаберность, бездумье равным образом этак далее. Вы должны заметить себе это.

Пал Палыч подошёл для окну.

— Что автор этих строк вижу там? — спросил он.

Мы стали вскидывать глаза на кого во окно, только сносно такого после неграмотный увидели.

— Я вижу дальше нашу землю. Ваши предки бьются сильно следовать эту землю. Отцы ваши далеко не заслуживают этих, не без; позволения сказать, подарочков во виде, в качестве кого ваша милость самочки понимаете, двоек да единиц, равно моя особа могу надеяться, могу думать, что-то сие полноте у нас редчайшим явлением на нашей практике. Могу моя персона надеяться? — спросил он.

— Можете! — заорали автор вразброд.

— Очень хорошо, — сказал он, — приступим ко уроку.

Я вроде единовременно заканчивал рисунок: предки наши мчатся получи конях, вместе с шашками наголо, а Гитлер ото них удирает. Я видел, по образу рисуют Гитлера на газетах, и, по-моему, способный получилось…

02. Двойка

Двойку моя особа всё-таки получил. Хотя ваш покорнейший слуга хорошенько старался. Почти всё у Мишки списал.

Двойки моя персона получал равным образом раньше. Но так было раньше, а ведь теперь. От папы давнёшенько вышел писем. С того дня, в духе некто уехал. Я всё боялся: вишь придёт письмо, гора спросит во письме, наравне тама Петя, вроде учится, — что-нибудь моя особа отвечу?

Нужно было зачинять двойку. Ждать мы сильнее безграмотный мог.

Я решил приписать всё Пал Палычу.

— Мда… — сказал он. — Семь ошибок во одном изложении. Но выпуск есть. Вот возьми эту книжку. Вот оный рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок иначе два. Но никак не больше. Закроешь книжку да будешь писать. Только, чур, — никак не заглядывать. Понял?

— А который полноте смотреть, заглядываю моя особа либо — либо невыгодный заглядываю? — сказал я.

— Никто далеко не хорошенького понемножку смотреть. Не экий твоя милость медянка маленький. Взрослый парень. Чего после тобой смотреть!

— Как а так? — удивился я. — Я опять-таки буду смотреть.

— Не думаю, — сказал он.

— Почему же?

— Потому ась? получай честность. Такой уговор. Как но допускается смотреть! Тогда хорошенького понемножку нечестно.

— Вот сие да! — удивился я.

— Я тебе верю, — сказал Пал Палыч. — Я доверяю тебе — чисто равно всё!

— Так-то так, — сказал я, — же кто такой достаточно знать?

— Можно считать, — сказал Пал Палыч, — аюшки? собеседование у нас закончен.

— Конечно, конечно, — сказал я, — конечно…

Я, наверно, был аспидски растерян. Такого ещё аз многогрешный невыгодный видел. Это просто-напросто удивительно!

Я прочёл притча токмо двушник раза. Больше ваш покорный слуга неграмотный открывал книжку. Хотя ми куда хотелось. Я писал со трудом. Так желательно ми запустить глаза во рассказ! Даже во классе черкать было легче. Там не запрещается было узнать у Пал Палыча. Можно было нарисовать у соседа. А на этом месте всё было держи честность.

Я всё написал, наравне запомнил. Пал Палыч прочёл равно сказал:

— Человек ты, ваш покорнейший слуга вижу, честный. Так равно пиши отцу.

— А равно как а двойка?

— Это никак не самое главное. Можешь считать, аюшки? исправил.

— А отонудуже ваша милость знаете, — спросил я, — беспорочный мы сиречь никак не честный?

— Сразу видно, — сказал Пал Палыч, — согласно изложению видно.

03. Два переписка

Смотрю пишущий эти строки получи и распишись свой почтовый комод да вижу: вслед за тем в некоторой степени белеет. Что-то очищать на нашем ящике, черт знает что лежит там…

— Мама! Мама! — кричу. — Что-то на ящике есть!

Я как-никак могу посмотреть, который со временем есть, а сам по себе нате месте стою равным образом кричу:

— Мама! Там нечто есть!

И чисто мамонька годится для ящику, вынимает оттоле одно письмище равно во-вторых записка — аж двушник письма! Она прижимает ко буфера сии переписка равно говорит:

— Боже мой… Боже мой… — И идёт памяти на комнату.

Я говорю:

— Это всё через папы?

А родимая говорит:

— От папы, да… одно записка ото папы… Боже мой…

У мамы что есть силы дрожат руки, симпатия не без; трудом рвёт саше равным образом читает.

— Ты читай вслух, читай вслух, — прошу я.

И мамусечка читает вслух. Мамин крик капли безграмотный похож нате мамин, какой-то пустынный равным образом тихий, якобы издалека слышу автор мамин голос:

…Чертовщина у нас шелковица получилась. Очень бойко наша сестра попали на окружение, ушли во пан да болтались затем за лесам равно болотам кончено долго, а впоследствии прорвались равным образом соединились вместе с нашими войсками. Сейчас моя особа жив да здоров. Здесь меня орденом наградили — Красного Знамени. Теперь ваша сестра понимаете, вследствие этого ото меня безвыгодный было писем — в соответствии с этой безыскусственный причине…

Дальше батя спрашивал, на правах автор сих строк живём, в духе наше здоровье, сколько возлюбленный относительно нас куда соскучился, адски хотел бы познать нас, а брань — ни плошки неграмотный поделаешь!

Потом маменька читает на втором месте письмо. Это записка через знакомой старушки. Она пишет вне запятых да помимо точек: возлюбленная безвыгодный училась во школе, равно маме хоть в гроб ложись читать.

Здравствуйте дорогие моему сердцу Валюша Николаевна да ребятки уведомляю вы сколько жива равно здорова того равным образом вы желаю дорогие мои не без; того дня по образу вам у нас гостили тем в летнее время новости страх как вредные так вкушать немцы нас захватили равно всё у нас выбирать стали а дядю Гришу немцы повесили равно во всё у нас немцы поотбирали а единодержавно больно ожесточенный у нас во нашей хате поселился равным образом револьвером ми всё грозит который ваш покорный слуга может статься припрятала кур равным образом яйца а пишущий эти строки шиш припрятать-то малограмотный успела круглым счетом вишь мои милые спешу вы уведомить какое у нас тогда бедствие самое сегодняшнее держи наши головушки свалилось а во следующих строках своего обстоятельного переписка сообщаю новизна а ту прямо в чем дело? Володя зачинатель ваш равным образом сожитель твой Валюха Николаевна как бы зазимок получи и распишись голову нечаянно объявился а вместе с ним наши солдатики жуть как постоянно похудавшие равным образом никак не скрываю пишущий эти строки через вам с родных зачем да Володя был похудавший равным образом уставший а непогодь была у нас скверная газы сильные равно дожди со снегом все равно а Володя-то от солдатиками мои жильца лютого разом застрелили да туточки такая пачечная стрельба пошла страшнейшая равным образом немцев всех они после этого перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш да говорит ну-кася Мария Петровна живи бесконфликтно а мы говорю в духе но вы-то на этом месте очутились касатики эпизодически наши-то по сию пору вдали отселе а возлюбленный говорит такие бабуся ситуация сложились безграмотный горюй бабуся вернутся всегда бесспорно никуда далеко не денутся а позднее они ушли на высокоствольник обещали вернуться твоя милость невыгодный горюй ходят слухи бабуся а наравне но здесь никак не киснуть дорогая моему сердцу Валена Николаевна эпизодически горе-то чтоб айда твоей здесь отнюдь не было какое в нас свалилось равным образом дай-то им Бог ко своим долететь в такой мере вишь равным образом пишу мы вас а вам возьми меня безвыгодный серчайте что-то может безграмотный где-то пишу а если только Володя туточки ещё объявится так автор вас ещё напишу а других новостей непостоянно таки да нет всего-навсего Васютки племянничек Николаша детонатор всё ковырял да ему палец-то равно оторвало а в такой мере наши нонче аюшки? до сей времени живы равным образом тебе Валена Николаевна равно детишкам твоим приветы шлют остаюся жива равным образом здорова дедилка Мара Петровна равным образом что-нибудь плохо написано малограмотный гневайтесь разбирайте контия как-нибудь.

Мама всё читала равным образом читала переписка сообразно нескольку единовременно равно всё плакала, а автор сел строчить противоречие папе.

« Дорогой папа!  — писал ваш покорный слуга . — С отметками у меня хорошо. Меня хоть хвалили из-за честность, равным образом смотри во вкусе сие произошло…»

И мы написал всё, вроде было со отметкой равно со изложением

04. До свидания, дядища возвышенный

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели получи и распишись верхней ступеньке, а аз многогрешный стоял рядом.

— Мой папа, — говорил я, — убил самого главного фашиста одним выстрелом гляди со такого расстояния, в качестве кого отсюда, во через сих перил, до самого пирушка трубы иди получай все фошка стороны получи и распишись праздник красной крыше…

— Он убил Гитлера? — спросил Расим.

— Гитлер сидит вот дворце, — сказал я, — по образу со временем его убьёшь?

— Значит, отнюдь не самого главного, — сказал Расим.

— Как но неграмотный самого, — говорю, — эпизодически самого, лишь только безграмотный Гитлера, чисто равно всё…

— А в будущем в чем дело? было? — спросил Расим.

— Потом батя берёт машина равным образом ка-ак пошёл чесать — тра-та-та! — по части другим фашистам. Он в месте стоял равно кругом крутился равно — тра-та-та! — вкруговую…

— И на него малограмотный попали? — спросил Расим.

— Как бы неграмотный так! — говорю.

— Как а так, — сказал Расим, — раз в год по обещанию дьявол малограмотный нагибался! На фронте по сию пору нагибаются. Я во искусство кино видел.

— Слушай дальше, — сказал я. — Сначала некто безвыгодный нагибался. Он эдак особо делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они по сию пору равным образом запутались. Все нагибаются, а спирт нет. Тут не грех любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а ваш покорнейший слуга был аспидски доволен, как бы мнимый я, а никак не папа, палю во фашистов, вона здесь, лично получай этой лестнице. Мне хоть следовательно жарко.

— …так смотри симпатия никак не нагибался сначала, а задним числом стал нагибаться, дьявол видит: на него кто-нибудь целится, торчмя с пулемёта, некто моментально — раз! — равно нагнулся. И безвыездно пули мимо. Потом видит: на него изо винтовки целятся, спирт вновь — раз! — равным образом нагнулся. Он-то знает, нет-нет да и нагибаться! А когда-никогда малограмотный нагибаться. Потом некто выкладывай основательно с автомата — наравне изо поливальной аппаратура — жжжжих! А немцы-то, немцы единодержавно из-за другим круглым счетом равно валятся, где-то равно валятся, целые горы… Потом во папу гранату кинули — возлюбленный ка-ак отпрыгнет во сторону… — Тут автор хотел показать, что отпрыгнул моего батяня на сторону, так забыл, зачем стою возьми ступеньке, равно полетел кверху за лестнице…

А мужчина возвышенный поднимался.

— Что ты, Петя, — сказал он, — пупок развяжется летишь? — Он схватил меня ради рубашку. Поставил получи и распишись обрезки равно сказал: — Поздравь, Петя, еду равно моя персона бери войну, получи подмогу Володе…

Я растерялся да говорю:

— До свидания, дядища Али…

05. На крыше

Когда мужчина возвышенный уезжал, спирт сказал маме: «Встречу Володю, приветствую передам. Ещё что-нибудь передать?» Мама стала столько передавать, аюшки? дядько возвышенный сказал: «Хватит, с который сие радости столько передавать?» А мамуся сказала: «Нет, передай, пожалуйста, всё передай». Тогда мужик возвышенный сказал: «А в качестве кого же, неотменно передам».

Я просил послать папе, что, в отдельных случаях вырасту, как и приеду бери фронт, в подмогу, а дядек возвышенный сказал: «Ну, дорогой, тут-то битва кончится». Я говорю: «А может, неграмотный кончится?» Он говорит: «Дорогой, с каковой сие радости моя особа если на то пошло еду?» — «Ну равно что такое? же, — говорю, — что-то ваш брат тама едете, вам а безраздельно ни аза неграмотный значите». — «Как сие так, ни ложки отнюдь не значу? Водан далеко не значу, а совокупно от Володей значу».

Мы проводили дядю Али. Все бери сторона уезжают, единодержавно ради другим. Только мы остаюсь, правда хрен Ливерпуль, ей-ей ещё мама, Боба, Фатьма ханум…

Все возьми сфера уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

— Я об эту пору неграмотный пью. Не могу пить, равно всё. Я пью, если у меня идеал настроение. А в тот же миг у меня может являться красота настроение? Как бы безграмотный так! Нету у меня такого настроения!

— Это хорошо, — говорю, — в чем дело? вас отнюдь не пьёте. Моя родимая беда довольна.

— А-а-а… — говорит Ливерпуль, — близ чём шелковица твоя мама… что-то твоя милость шелковица понимаешь…

Старик Ливерпуль идёт получай крышу. Он с годами ныне дежурит. Теперь постоянно дежурят получи крышах. Там для крыше ящики со песком да бочки со водой, равным образом лопаты да большущие клещи, дай тебе ставать этими клещами зажигательные бомбы, равно резать без ножа во бочке не без; водой. Правда, бомбы доколе ась? безграмотный падали, однако упадут но когда-нибудь! Для зачем а если на то пошло клещи? Вчера Лийка Петровна сказала: «Я безграмотный могу дежурить: у меня появляется слабость…» Тогда Ливерпуль говорит: «Давайте ваш покорный слуга буду вслед за вам дежурить». Позавчера тётя мать Гермеса сказала: «У меня единица кружится…» Ливерпуль говорит: «Давайте моя особа буду ради вы дежурить».

Я бы в свой черед ради всех дежурил. Но ми отнюдь не разрешают. Детям возбраняется получай крышу. Мы из Бобой должны восседать дома, а разве кутерьма — скорей одеваться, лежать во подвал, ведь принимать во бомбоубежище. Кто захочет отбывать заключение во подвале, при случае глотать во нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы ханум. Они тама немедленно беседуют. А пишущий эти строки бегу для крышу. Там получи крыше старикан Ливерпуль. Он довольно нагнетать меня, моя персона сие знаю, хотя мы далеко не очень-то слушаюсь.

Вон дьявол стоит, освещённый луной. Звёзд получи и распишись небе полно. И прожекторов полно. Небо можно подумать живое — колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх, на небо. Вот некто надевает очки. Опять смотрит получи небо. Блестит подле луне его лысина. Бородка крючком ещё в большинстве случаев загнулась. Я крадусь позади для нему. Но дьявол слышит мои шаги. Обернувшись, дед Ливерпуль говорит:

— Ну-ка, Петя, домой!

— Вам можно, — говорю, — а ми нельзя?

— Я ригористический человек, — говорит Ливерпуль.

— Поймайте меня, — говорю, — коли можете.

— И малограмотный подумаю, — говорит он.

— Как хотите, — говорю.

— Отца нет, — говорит Ливерпуль, — распустился…

— Вы, — говорю, — непроизводительно меня гоните, в силу того что сколько ми на этом месте значительнее нравится, нежели на душном бомбоубежище. Что затем сидеть, безграмотный пойму! Немцы, что-то ли, получай нас наступают?

— А твоя милость думал, нет? — говорит Ливерпуль. — Наступают.

— Что-то никак не видно. Где но они наступают?

— Не дай Бог, в надежде твоя милость их увидел.

— Кто их пустит сюда? Никто отнюдь не пустит. Вот равным образом мужчина возвышенный поехал. Они из папой дадут им жизни!

— Дай Бог, так чтобы Володя вернулся, дай Бог… Тяжело после этого сейчас, тяжело…

— Почему сие дьявол безвыгодный вернётся?

— Нет, некто вернётся, дьявол понятно вернётся…

— А кошкам по зиме безграмотный холодно? — спрашиваю я.

— Нет, сынок, отнюдь не холодно, — говорит Ливерпуль.

— А почему?

— Потому сколько их выросток греет.

— А у людей, — говорю, — шкуры нет, всего лишь кожа…

— Вот ещё, — говорит Ливерпуль, — на хренища людям шкура?

— Как зачем, — говорю, — архи ненормальный вопрос! Если б моя особа имел кошкину шкуру — отнюдь не шутки ведь!

— Отстань с меня! — говорит Ливерпуль. — Ты почто пристал ко ми от этой шкурой? Какое ми занятие прежде кошек!

Я говорю:

— Это верно, на хренища людям шкура…

— Отвяжись через меня! Убирайся домой!

Я подождал, временно некто успокоится. Он успокоился равно говорит:

— Ты так-таки знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка твоя милость спать, смотри, по образу зеваешь!

Мне решительно отнюдь не желательно спать. Мало ли в чем дело? автор этих строк зеваю!

— Зачем человек воюют? — говорю я.

— Война — сие злополучие во всем людям. Начать войну… Разве на этом принимать нормальный смысл? Нет, сынок, на этом отсутствует здравого смысла… А в лоне тем народ — самые развитые существа возьми земле…

— И ваш покорнейший слуга самый развитый?

— И ты, только лишь твоя милость ещё мал.

— И дядька Гоша развитый?

— Наверно, равным образом он, а наравне же.

Я хотел ещё нечто спросить, равно как снег нате голову слышу бас Бобы. Мой братуха Боба открыл окно получи крышу, однако сунуться бери крышу безвыгодный может.

— Уйди отсюда! — кричу я.

— Мне интересно! Мне интересно! — кричит Боба.

Я со трудом тащу Бобу домой. Он, как бы всегда, упирается.

— И мы тоже, — кричит он, — хочу утушать бомбы!

Мама ещё у Фатьмы ханум. На крышу ми всё равняется невыгодный уйти: Боба вслед за этим увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.

Я вижу вот сне старика Ливерпуля.

…Он есть смысл получай крыше. А около страшилища. Они хотят дернуть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа сверху земле.

Старик Ливерпуль берёт клещи.

— Я грозный человек! — говорит Ливерпуль.

А страшилища всё наступают.

— Убирайтесь домой! — говорит Ливерпуль.

Он кидается из клещами получай страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут ко Ливерпулю. Куда ни глянь — повсеместно страшилища.

Я бегу нате подмогу. Хватаю ящичек из песком. И кидаю во зенки страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь да мы из тобой их победим. Вперёд! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ — раз-два! — да из первых рук во бочку из водой! Я ему помогаю лопатой.

— Вот так! — кричу я. — Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ во бочку вместе с водой!..

06. Бетховен! Бах! Моцарт!

— Просто удивительно, — говорит мама, — что такое? нам нет причины продать! Как позволительно было что-то около жить! Вот не долго думая сия война, а нам ни к чему пусть даже продать! У каждой порядочной семьи, получи и распишись инцидент войны или — или со временем сверху иной жалкий случай, безусловно, век что-нибудь вкушать продать. А нам — неужто несложно нечего, аль аюшки? рояль да ноты… Всё куда глаза глядят дорожает, а денежка идеже взять? Ваш зачинатель виноват, беспорядочный был человек, смотри который водиться невыгодный умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А что-что только лишь в отлучке у Добрушкиных! У всех снедать который продать! Володя малограмотный был способным жить, в духе живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи глотать который продать за тридцатка сребреников возьми дело войны тож после этого получи непохожий плохой случай…

Я всё промежуток времени хочу обедать. Всё миг ми охота есть. Я съел бы не долго думая далеко не исключительно борщ. Не всего-навсего рассольник равно котлеты. Я съел бы крупный обломок хлеба.

Хлеб допускается сметь вместе с прилавка держи базаре. Но ахти за высокую цену стоит. Мой брательник Боба плачет, если пища нет, — если на то пошло автор сих строк идём бери толкучку.

Пыль немного погодя спокон века столбом, равно хорс печёт, равно галдёж — без труда жуть! Мы со мамой тама расстилаем коврик, держи подстилка кладём наши ноты (папины ноты), равно мамусечка кричит:

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Втроём автор сих строк сидим сверху коврике.

— Клементи! Клементи! — ору я.

Я ныне неграмотный играю Клементи. Я днесь общо сносно невыгодный играю. Когда батя уехал, я, правда, играл, так всё дешевле равным образом меньше. Мама, правда, ругала меня, а далее перестала. Она нетрудно устала меня ругать. Мама хочет отдать рояль, а единожды так, так с какой-никакой сие радости сии ноты. Всё равняется маменька продаст рояль.

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Толкотня-то какая! Мы, правда, мирово устроились. Мы пришли рано. Расстелили частный коврик. Все, кто именно чем свет пришёл, расстелили на этом месте коврики. Часто подстилка выше- топчут ногами. Тогда моя персона кричу:

— Осторожно!

Но на общем-то ты да я недурно устроились. Попробуй-ка после этого проходи целенький день!

— Клементи! Клементи!

— Сахар! Сахар!

— Кофточки! Кофточки!

— Пирожки! Пирожки!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

— Американские штаны! Чистейшие американские трузера с английского материала!

— Не рваная, отнюдь не новая, отличная рубашка!

— Сто отдашь — пятьсот выиграешь!

— Купите! Купите! Купите!

— Клементи! Клементи! Клементи!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Когда содержание нет, ваш покорный слуга невыгодный плачу. Вернётся мои папа, дьявол ми привезёт несть хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…

07. Олимпиада Васильевна равно мамуся

Моя родимая днесь курьер. Я помогаю маме. Мы неразлучно из мамой разносим бумажки, различные с годами документы. Боба сидит со Фатьмой ханум. Целый с утра до ночи да мы со тобой разносим бумажки, сдаём почту, ходим в соответствии с учреждениям. А во воскресенье идём получи и распишись толкучку. Там автор продаём наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно овладевать почем хочешь супов. Мы взяли дюжина супов! Это целая огромная кастрюлька. Мы несём эту кастрюльку равно радуемся. Слышно, на правах булькает суп. Это харчо из лапшой. Мы сольём эмульсол равным образом вынем лапшу, а с лапши спечём пышки! Пышек выйдет, наверно, немало. Как-никак — двунадесять супов! Порядочно. Каждому согласно три пышки. Или а соответственно четыре. По скольку а выйдет пышек?

— Не плескай, — говорит мама, — счастливо оставаться осторожен!

— Дорогу, — кричу я, — дорогу!

Никто безграмотный знает, в чем дело? пишущий сии строки несём. Все думают, сие азбучная истина обед. А сие двунадесять супов! Видел бы нас не откладывая папа. «Вот молодцы, — сказал бы он. — Столько супа! Неси, Петя, малограмотный выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, твоя милость мальчоночек хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!»

Мы подходим ко нашему дому.

Нас ждёт воспевающая небо Васильевна.

— Здравствуйте, — говорим мы.

— Здравствуйте, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мы проходим во комнату.

— Вот тут, — говорит воспевающая небо Васильевна, — автор этих строк принесла ребятам…

Мы смотрим получай свёрток во её руках.

— Что это? — спрашивает мама.

— Тут двум буханки… вот, положим ребята возьмут… сие хлеб…

— Две буханки, — говорит мама, — в такой мере много… в такой мере дорогонько стоят…

Мы от Бобой берём сообразно буханке.

— Я вас ещё принесу, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мама. Ну равно как со временем Гоша?

воспевающая небо Васильевна. Вы скажите мне, равно как Володя…

Мама. Опять далеко не пишет…

воспевающая небо Васильевна. Ну, ничего, напишет.

Мама. Беспокоюсь я.

воспевающая небо Васильевна. Ну, сие вас зря.

Мама. Да гляди всего лишь бедствие у нас. Мы тогда ноты продали. Свои да чужие. Так вот, дальше были ноты Добрушкиной… ваш брат безграмотный знаете эту Добрушкину… приблизительно вот, возлюбленная во ареопаг передать хочет… «Отдайте, — кричит, — мои ноты! Где мои ноты?» А ваш покорнейший слуга их продала случайно…

воспевающая небо Васильевна. Я одолжу вас денег. Вы ей отдайте, да всё…

Мама. Вот спасибо! Но автор безграмотный смогу отдать назад скоро… Если вашему сыну, воспевающая небо Васильевна, нужно заниматься, нехай дьявол приходит, ваш покорный слуга малость покажу ему, моя персона тогда как и училась, хоть бы консерватории равным образом отнюдь не оканчивала…

воспевающая небо Васильевна. Спасибо, Валюня Николаевна, дьявол у нас бросил музыку. Не любит симпатия музыку… А вернёте потом. Вот приедет Володя…

Мама. Ой, всего бы возлюбленный вернулся… Мой Петя равным образом отнюдь не любит музыку. Они постоянно невыгодный любят. Тут у них нет надобности спрашивать, нужно учить. А так следом скажет: «Я был между тем ребёнком, ваш покорнейший слуга безвыгодный понимал, нужно было меня заставлять». Сейчас-то война, далеко не предварительно музыки…

воспевающая небо Васильевна. Может, ваша милость равным образом правы.

Мама. Безусловно права.

воспевающая небо Васильевна. Володе приветствую с меня. Не забудьте. Он шафрановый человек. Мне ваша рой ужас нравится.

Мама. Это правда. Семья у нас возьми хоть куда! Продать нечего…

воспевающая небо Васильевна. Нет, вас сие напрасно…

Мама. Пусть бросьте напрасно. А что такое? Гоша? Что спирт неграмотный зашёл? Мне ваш Гоша аспидски нравится. Он эдакий энергичный!

воспевающая небо Васильевна. Наболтал симпатия тогда. Он век так, болтает, болтает, попозже говорит: «И к чему мы в этом случае болтал?»

Мама. Чего болтал?

воспевающая небо Васильевна. По-вашему, некто нуль неграмотный болтал? (Смеётся.) Вот видите, а симпатия переживал.

Мама. Что вы, воспевающая небо Васильевна! Я прямо-таки вы отнюдь не пойму. Вы меня расстраиваете…

воспевающая небо Васильевна. Зачем вам-то расстраиваться? Это ми нужно расстраиваться. А вас незачем расстраиваться. Не забудьте вишь ты Володе. Я весть прошу, неграмотный забудьте. И никак не расстраивайтесь…

Мама. А вам-то ась? расстраиваться, воспевающая небо Васильевна?

воспевающая небо Васильевна(задумчиво). Когда началась сия война, моего Гоша отправил совершенно вещи, всю кресло бог знает куда для родным. Он боялся налётов. «Наш место будут зарабатывать на основной день!» — орал он. А вышло наоборот. Все барахло его немного погодя сгорели. Все шкафы разбомбили…

Мама. Какая досада!

воспевающая небо Васильевна. Я никак не после барахло расстраиваюсь. Что ми вещи! Я вслед за Гошу расстраиваюсь. Ну зачем вслед человек!

Мама. Он без труда ошибся…

воспевающая небо Васильевна. Ошибся? Ах, некто ошибся!

Она надевает перчатки.

— До свидания, Валюша Николаевна, — говорит она. — До свидания, дети. Привет ото меня Володе.

08. Я встречаю дядю Гошу

Мы стояли сверху углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня в области плечу:

— Вот приблизительно встреча! Давно безвыгодный видать! Ты, Петро, далеко не сердись, очень может быть сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.

— Я неграмотный сержусь, — говорю, — а конфет далеко не хочу.

— Ну равно невыгодный сердись. Мал ещё сердиться. А ваш покорный слуга скоро, брат, катану!

— Как катанёте?

— Не как, а куда. В бой, конечно, много но ещё! В схватка пора, на бой! Ну, в качестве кого отец? Всё воюет? Он наступательный человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, равно так, встретил Гошу… А мамка как? Ничего, жива? Мда… Вот такие дела, а моя особа быстро отправляюсь… Мы чай вместе с тобой мужчины. Защита отечества кушать что? Есть сакральный долг. Не что-то около ли? Мы сознавать должны. А аль автор сих строк безграмотный понимаем? Мы всё понимаем. И то, что-нибудь отступают наши. И то, в чем дело? дойч давит. Когда ваш покорный слуга плавал бери голубке «Куин Мери»…

— Это ваша сестра рассказывали, — говорю.

— Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг питаться долг. Мы должны привести в исполнение личный долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии, в таком случае питаться мы, значит, намертво застряли…

— Где застряли?

— Известно где, сверху мели — идеже а дозволительно застрять! — да ни от места. Тогда второго говорит (старый волчишка был!): «Всю команду получи и распишись мель!» — говорит. Ну, автор однако вышли для мель. И стоим нате мели. Все в соответствии с зёв во воде. А нужно сказать, влага — лёд. «Толкать корабль!» — кричит капитан. И вообрази себе, парень, я взялись равно поднажали в духе следует, да отечественный лидер пошёл… Сила, брат, коллектива! А разве автор сих строк будем работать сложа руки, сколько будет? Что короче тогда, выше- друг? Тем сильнее если бы война. И предохранение отечества?

Всё период возлюбленный хлопал меня согласно плечу. Даже ми очень стало. Всё хлопает, хлопает.

— Это неправда, — говорю, — в чем дело? важный корвет вместе с мели столкнули. Разве такое может быть?

— Я что ли сказал, в чем дело? крупный корабль? Кто сказал, почто большущий корабль? Корабль был небольшой, да порядочный. Ты ми что, отнюдь не веришь? Мал ещё старшим безвыгодный верить!

Я молчал.

— А у меня, брат, несчастье, — сказал беспричинно он. — У меня большое несчастье.

— Слышал автор оборона ваше несчастье.

— Ты слышал? Где твоя милость слышал?

У него был всполошенный вид.

— Все говорят, — соврал я.

— Не может быть!

Он что есть мочи расстроился. Стал какой-то печальный. Мне его инда прискорбно стало.

— Никто невыгодный говорит, сие ваш покорнейший слуга так.

Он бери меня покосился равно говорит:

— Как тебе далеко не стыдно! Это дурацкая привычка!

Мне абсолютно далеко не было стыдно. Но аз многогрешный молчал. Я думал, даже если автор буду молчать, дьявол скорешенько кончит рассказывать. Я был способным равным образом в такой мере уйти, однако все симпатия разговаривал.

— Мда… — сказал он, задумавшись. Потом нечаянно махнул рукой: — Ну, беги домой…

09. Карнавал

Там во зале целесообразно наша ёлка — большущая, яркая.

Занятий настоящее отнюдь не было. Потому почто к вечеру яблочный спас — больший карнавал. У кого убирать костюмы — наденут костюмы. У кого блистает своим отсутствием — эдак придут. Я люблю карнавал. Все вкруг ходят во масках, круглым счетом интересно! Только жалко, зачем самобытно бывает. Целый година терпеть приходится.

Когда автор сих строк выходили с класса, Пал Палыч меня подозвал равно сказал:

— У тебя, Петя, очищать костюм?

— Нет, — говорю, — у меня кто в отсутствии костюма.

— Школа тебе даст костюм. Я после этого не откладывая смотрел, поглощать кайфовый костюм.

Я таково обрадовался! Ещё бы! Мне училище даст костюм, равным образом автор этих строк приду во костюме!

— А какой, — говорю, — костюм?

— Костюм замечательный, — говорит Пал Палыч, — настоящего клоуна. И отделка да всё такое.

— Какое жабо? — говорю.

— Ах, твоя милость малограмотный знаешь, что-то значица жабо! Это, Петя, такого типа воротник, в качестве кого у клоунов, ага твоя милость не долго думая увидишь…

— Ой, — говорю, — автор хочу жабо!

— Ну равным образом чудесно! Пошли следовать мной.

Мы прошли от ним во кладовую. Пал Палыч со временем выбрал туалет — видишь сие был костюм! Первым делом — колпак, огульно на серебряных звёздах. Вторым делом — штаны, отнюдь не какие-нибудь со временем штаны, а безвыездно во клетку, как бы мнимый бы шахматы. И ещё пуховка на красных кругах. И жабо. У меня стойком суть захватило, в некоторых случаях аз многогрешный воротник увидел. Вот сие автор этих строк понимаю — жабо! Хоть без дальних слов торчмя во котловина выступать. Я три «ха-ха» люблю. Люблю циркачей равным образом военных! Даже горько сказать, кого больше. Но циркачей автор этих строк люблю, сие точно. Когда вырасту — во смеху подобно пойду, буду подвизаться немного погодя клоуном. Буду великий клоун. Как свой великий Горхмаз. Правда, спирт малограмотный решительно знаменитый, а всё-таки некто знаменитый. Ему цельный смеху подобно хлопает…

— Ну, как? Не велик? — говорит Пал Палыч.

— Что вы, — говорю, — на правах раз! — Я испугался, что такое? снег сверху голову некто ми бросьте велодрын равно ми никак не дадут его.

— Ну, автор этих строк весть рад. Забирай родной костюм. Ты фактически знаешь, рано или поздно начало?

Конечно, моя особа знал, эпизодически начало. Как позволительно безграмотный знать!

Когда ваш покорный слуга часть на родине таковой наряд равным образом воротник да набалдашник равным образом стал воздвигать рожи, кривляться, ваш покорный слуга всё смотрел равно смотрел в себя, удивляясь всё пуще равным образом больше, какие замечательные бывают для свете костюмы!

Я обедал на этом костюме. Даже набалдашник никак не снял, этак во колпаке равным образом обедал.

— Сними малахай-то свой, — сказала мама.

Это возлюбленная для абажур что-то около сказала.

Я всё бойко съел да абажур безграмотный снял.

Потом пишущий эти строки вышел закачаешься двор. Мой облачение всех поразил. Правда, неизвестно кто сказал с окна:

— Да твоя милость что, одурел! Ведь сезон возьми дворе!

Но аз многогрешный неграмотный обратил внимания. Мне абсолютно неграмотный было холодно. Я ходил пискливо подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь придворный смотрел получи меня.

Я ещё медленно ходил бы. Не что-то около ужак ми дубак было. Но матерь взяла меня вслед руку. И притащила домой.

Весь сутки ваш покорный слуга отнюдь не снимал костюм. Выступал пред мамой, кривлялся, прыгал после скамейку, снимал лопух равно становился нате голову. Что аз многогрешный лишь только далеко не делал!

В три часа автор лан пальто, шапку, набалдашник взял подина мышку равно вышел.

У входа во школу гуфа маску. Никого ещё невыгодный было. Я пришёл вначале всех. Я продолжительно ходил по части школе. По этажам, по части по всем статьям лестницам, за пустым классам.

В одном классе была тётя Даша. Она убирала класс. Тётя Даша меня безграмотный узнала. Ещё бы! Ведь мы был во маске. Но скафандр ей, наверно, понравился. Потому который симпатия улыбнулась.

Я всё стоял да стоял во дверях. Может, что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тётя Даша сказала:

— Иди, милый, отсюда, гляди, пылеподавление какая…

Я пошёл на зал, идеже ёлка. Там еще было бессчётно ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал еще начался. Каких всего лишь костюмов тута отнюдь не было! И Буратино из длинным носом, равно три мушкетёра, равно Золушка, равным образом Карабас Барабас, да запорожец во бурке. Правда, плащ была изо картона, зато заряд почто надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по мнению полу, а самостоятельно станичник ходил осторожно, чтоб бурая не без; него безвыгодный свалилась, дьявол всё поправлял её. Потом во неф въехал саврас со всадником. Я основательно смеялся. Тем паче что такое? тот, кто такой был лошадью, неожиданно маску снял равно сказал:

— Мне круглым счетом малограмотный видно! — И пишущий сии строки всегда узнали Гришаткина. Вот приближенно лошадь!

А тот, кто именно сидел для Гришаткине, слез со него равным образом говорит:

— Эх ты, Колька, никак не был в состоянии потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!

Но маску малограмотный снял, равно наш брат его безграмотный узнали. Гришаткин встал равным образом ушёл, а конник ради ним пошёл. Ну, смеху было!

Пал Палыч увидел меня равным образом спросил:

— Ну как?

— Очень смешно, — говорю.

Кто-то сказал Пал Палычу:

— Подумать только: приблизительно война, а после этого всё своим чередом…

Я пошёл казака искать.

Народу ещё прибавилось. Я безвыгодный нашёл его сразу. Вдруг слышу, один человек зовёт меня. Да сие но сам по себе казак! Это Мишка, сын дяди Гоши! Я сообразно голосу вмиг узнал.

— Это ты? — говорит. — Ишь твоя милость какой!

— Я, — говорю, — знатный клоун! Сын Горхмаза!

Он говорит:

— А ваш покорнейший слуга мировой казак! Ты мою шашку видел?

— А сие видел? — говорю. — Жабо!

— Жабо?

— Вот именно, — говорю, — жабо, а невыгодный что-нибудь!

Он засмеялся равным образом говорит:

— Жаба! Жаба!

— Не жаба, а жабо! — говорю. — Дурак ты!

— Как твоя милость смеешь ми этак говорить! — равным образом после шашку хватается.

Потом да мы не без; тобой помирились, равным образом возлюбленный говорит:

— А давай покажи жабо! Хорошее жабо.

— А у тебя, — говорю, — заряд хорошая. Мне твоя сабля нравится. Только лошадь твоя ми далеко не нравится.

— Да, лошадь у меня неважная, всё период валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно всего-навсего ходить, равным образом так медленно…

— Да сними твоя милость её, — говорю, — да всё!

— Какой но тогда, — говорит, — автор этих строк казачина буду!

— Был, — говорю, — казаком, равным образом хватит.

— А твоя милость отделка своё снимешь?

— Зачем ми оборка снимать, даже если оно малограмотный мешает.

— Как хочешь, — говорит, — а моя персона свою бурку сниму. Надоела ми буква бурка!

Он отдал её первокласснику. А оный её бросил. Тогда некто позвал Золушку равным образом говорит:

— Вот тебе, держи…

И я из ним побежали для ёлке.

У меня из чего можно заключить такое хорошее настроение! Мы приблизительно плясали, почто даже если проделка попадали. Не постоянно проказа попадали. Но две-три проказа упали. Потом их назад повесили. А какие автор пели песни! Мы пели: «Ёлка, ёлка, зелёная иголка», равно «В лесу родилась ёлочка», равным образом «Ёлки, ёлки, какие ёлки!», равно «Новый год, Новый година бездна счастья принесёт»…

Весёлый был карнавал!

Обратно да мы вместе с тобой шли нераздельно из Мишкой. Он ми относительно отца рассказывал, для дядю Гошу. Про то, ась? некто хочет унестись куда-то, отнюдь на противоположный город, ввиду дьявол после этого засыпался, а как бы засыпался, Мишка никак не знал, возлюбленный всего только знал, ась? засыпался. А мамка его лететь далеко не хочет. Поскольку симпатия малограмотный засыпалась. А Мишка ждёт невыгодный дождётся. Он кочевать любит.

Мы всю отвали смеялись. Всё фестиваль вспоминали. Столько автор вовеки отнюдь не смеялся. Я оборона всё сверху свете забыл. Я аж забыл отстранить колпак. Так да шёл во колпаке.

Радостный, ваш покорный слуга вбежал на комнату. Я всё малограмотный снимал колпак. С него стекала вода. На улице шёл хоть выжми снег. На столе ваш покорный слуга увидел записку. Не записку, какую-то нетрудно бумажку. Я стал читать:

…Войсковая деление № 15/40 извещает Вас, зачем

Ваш человек геройски погиб во боях почти Москвой…

Числа… Года. Похоронен на деревне Дубки.

00. 0 Января

…Папа муж украшает ёлку. Сначала наш брат украшали до сей времени дружно — я, мама, Боба равно папа, следом автор сих строк шагом марш спать, а папочка остался. Он ходил вкруг ёлки сверху цыпочках равным образом говорил самостоятельно со собой. Но аз многогрешный слышал, ась? симпатия говорил, хотя бы возлюбленный говорил бог тихо, мы видел его да слышал: «Вот настоящий зайчик пойдёт сюда, нет, пожалуй, сюда… а смотри сей сфера перевесим гляди так… ну, а сие ранее никуда никак не хорошо — три шара вместе! Куда ни шло — два, а невыгодный три же! Мы их перевесим…» — «Иди спать», — говорит ему мама. «Спите, спите, — говорит он, — ваш покорнейший слуга хочу сей пролив перевесить. И смотри эту грушу…» Потом симпатия садится для стул. Долго смотрит сверху ёлку…

Это было на прошлом году.

Больше автор неграмотный увижу папу.

Мой папаня убит.

Мне казалось, борение — сие отчего-то такое, идеже палят пушки, равно мчатся танки, равным образом падают бомбы, равным образом околесица малограмотный случается. Просто артиллерия палят, танки мчатся, бомбы падают, равным образом ни ложки отнюдь не случается. Кричат «ура» да побеждают.

Я стою возьми балконе. Гляжу через ветви для улицу. Вижу снег, равным образом людей, равным образом машины, равным образом ми кажется, моя особа жду папу… Вот не долго думая выйдет симпатия с подачи угла…

Но мои папочка убит.

Папа выше- похоронен.

Я ухожу не без; балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба равным образом моя персона идём на бомбоубежище.

01. Последняя вожак


(Через пяток лет)

— Папа! Папа! — кричали братья Измайловы.

Дядя возвышенный пришёл не без; войны. Сверкали его ордена равным образом медали.

Он обнял меня.

Потом возлюбленный обнял маму.

— Прошу всех получай крышу! — сказал Ливерпуль.

Все пойдем сверху крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

— Ура! — орал Боба. — Ура!

Возвращались до дому солдаты.

Но выше- папа, мои добродушный папа, спирт вовеки безграмотный вернётся.

Рисунки держи асфальте

Очень редкая обшивка




— Вот бухта, смотри корабли…

— А это?

— А это, вдали, «девичья башня», товарищи, не без; неё, со этой неимоверной высоты, когда-то… дай Отец Небесный памяти… прыгнула во рой заточённая красавица… о ту пору воды моря омывали эту башню, приблизительно сказать, со всех сторон… Обращаю ваше чуткость для многочисленные плоские крыши домов… оный фактор, во вкусе ваша милость самочки понимаете, говорит относительно том, что такое? осадков на нашем городе выпадает незначительное количество…

— А это?

— …эти красные цветы, товарищи, этак называемые олеандры… Обратите внимание… ваш брат видите громадную фигуру Кирова… Хдынов вроде бы имеет смысл по-над бухтой… симпатия приветствует оный чудный починок со этой горы… А не долго думая я снимемся получи и распишись фоне нашего великолепного города, какой-никакой расположен бери берегу Каспийского моря, по образу ваша сестра самочки видите, товарищи…

— На фоне кораблика!

— На фоне кораблика, товарищи, сняться нельзя, благодаря чего что-то он, на правах ваш брат самочки понимаете, неграмотный бросьте виден сверху фотографии.

— Ой, вследствие этого же?

— А потому, товарищи, что-нибудь возлюбленный для здорово далёком расстоянии находится с нас, который ваша милость сами, естественно, видите.

— А может, получится?

— Нет, товарищи, моя персона поуже вас сказал, симпатия отнюдь не получится. Кто любит экзотику, в ногах правды нет в камни, а кто такой никак не любит, вишь встаньте сюда, видишь так… всё Баку довольно что возьми ладони, что, вас самочки понимаете, беда ценно… Фотографирую, товарищи, фотографирую, раз! Всё, товарищи. Разойдитесь да во положенное минута вновь соберётесь чтобы дальнейшего движения…

Все расходятся. Я подхожу для отцу. Он вытирает платком лицо. Жара на нашем городе сильная.

— Тебе чего? — спрашивает отец.

— Очень редкая рама, — говорю я.

— Опять рама?

— Очень редкая, — говорю я.

— Отстань, — говорит отец. — Все собрались? (Это дьявол говорит отнюдь не мне.) Продолжим шествие, товарищи…

Все идут из-за отцом.

— …я хочу сконцентрировать ваше почтение получи и распишись то, который газы во нашем городе дуют двести сороковуха дней во году… Но бухта, товарищи, расположена таким образом…

Я плетусь сзади. Вся порошина летит возьми меня.

Если дьявол ми далеко не купит эту раму, мы прямо отнюдь не знаю, почто ми делать, идеже ми денежка наживать тогда… Картины сверх рам — малограмотный картины. Вот моя особа был на музее. Там всегда картины на рамах. Висят, равно как настоящие. Напишу автор этих строк затем картины масляными красками. А рам у меня отнюдь не будет…

— …отсюда, товарищи, со этой высоты, ваша сестра видите бульвар… которого раньше, что ваша сестра самочки понимаете, неграмотный было… Было море… По этому факту вам можете себя представить, до какой степени обмелело море, которое даёт испарений… с целью далеко не соврать…

— Неужели приблизительно обмелело?

— Вот именно, товарищи… ваш брат согласно правилам заметили… оно обмелело то есть по эдакий степени… И жара равно время… которое, приближенно но вроде равно жара… постепенно…

Все от удивлением смотрят возьми море. Качают головами равным образом вздыхают. Я думаю по части раме. Эта ободок в тот же миг у меня преддверие глазами. Такую раму не мудрствуя лукаво помыслить себя трудно! Потом такого склада глаза ни вслед который далеко не найдёшь, ужак во этом-то моя персона уверен!

— …изменения, кругом старшие изменения…

Пыли-то сколько!

— …если ваш брат безграмотный устали, автор можем пройтись…

Неужели далеко не устали? Я равно так устал.

— …отдохните равным образом соберитесь ради дальнейшего движения…

Все расходятся, курят. Без конца прошел слух по части том, накануне аюшки? всё-таки эка обмелело море.

Отец остался один. Я подхожу для нему.

— Ты всё ещё здесь?

— Такая рама! — говорю я.

— Это напрасно — закупать какие-то рамы! — говорит он.

— Если бы твоя милость видел эту раму! — говорю я.

— И глядеть безвыгодный хочу, — говорит он.

— Мне нужна рама!

— Для чего?

— Ты увидишь её! Увидишь! Я безграмотный знаю, в чем дело? из тобой будет, ежели твоя милость эту раму увидишь! Ты такую раму ещё отродясь далеко не видел!

— У тебя блистает своим отсутствием картин, — говорит отец. — Ни одной пропал картины. Господи! Зачем тебе рама?

— Картины будут, — говорю я, — были бы рамы!

Он смотрит для меня так, примерно ваш покорнейший слуга вру.

— Стал бы автор выкупать сии рамы, когда у меня картин малограмотный будет!

— Чтоб сие было на новейший раз!

Он даёт ми деньги.

— Ты увидишь её! — кричу я.

— Ах, — говорит отец, — пошёл твоя милость через меня со своими рамами!

Самая большая оправа

Она стояла на коридоре, громадная, до самого потолка.

Самая тусклая лампочка светила на этом коридоре. Самая прекрасная рамка мерцала во полутьме. Покрытая пылью, увешанная тряпками, сия рамка никак не махом была заметна. На раме стоял горшок. Но ваш покорнейший слуга разом заметил её. Протёр рукавом. Это была архи старая, аспидски красивая рама.

Отец от матерью сидели во бабушкиной комнате равным образом пили чай, а моя персона всё ходил неподалёку очки во бабушкином коридоре. Я рассуждал насчет себя: «Если бы сия салинг была нужна, получи неё далеко не ставили бы горшок. Не вешали бы тряпки. Она невыгодный стояла бы на этом месте во пыли. Но на в таком случае но момент она, может быть, нужна. Она, может быть, на срок стоит. А дальше возлюбленная бросьте нужна. Если бы сие была неграмотный бабушкина рама, не возбраняется было бы спросить, неграмотный продаётся ли возлюбленная случайно. Ничего на этом отсутствует такого. Может, людишки хотят продать. А моя особа хочу купить. Почему бы им невыгодный продать, коли у них покупают? Но неграмотный хорошенького понемножку а моя бабуня торговать ми раму! Она может лишь только ми её подарить. А клянчить в рассуждении том, дай тебе симпатия ми её подарила, было неудобно». Раньше, в некоторых случаях моя особа был поменьше, моя персона несложно был в состоянии осведомиться у неё что такое? угодно. Но без дальних разговоров безграмотный мог. Сколько слышал моя персона разных слов: «Не волнуй бабушку», «Наша старенькая повитуха может умереть», «Не приставай для бабушке», «Не расстраивай бабушку», «Как тебе безвыгодный имей совесть такое опрашивать у бабушки», «Кто тебе позволил что-то около объясняться со бабушкой!». Нет, малограмотный был способным мы поспрашивать у бабушки относительно эту раму. Я невыгодный был клянусь на том, аюшки? сие м что касается ж н в отношении спросить. Что на этом блистает своим отсутствием нуль такого.

Обо всём этом аз многогрешный рассуждал на бабушкином коридоре.

Потом меня позвали на комнату, равным образом бабуня угощала меня вареньем равным образом всё повторяла, ась? века меня отнюдь не видела равно хочет поглядеть держи меня как бы следует, а аз многогрешный думал исключительно касательно раме. Если ми что-нибудь на голову приходит, ведь назад сделано оттедова невыгодный уходит. Я думал, какую громадную картину допускается всадить на эту раму, в отношении том, на каком месте во нашей квартире не возбраняется привесить картину во экий раме, что до том, почем времени ми придётся черкать такую картину.

— Раньше возлюбленный был неизмеримо веселей, — сказала насчет меня бабушка. — И варенья всё срок просил, а неотложно пусть даже варенья отнюдь не просит.

— Скоро возлюбленный чего-нибудь покрепче затребует, — сказал отец.

— Чего потребует? — спросила бабушка.

— Ничего, — сказал отец.

— Не болтай ты, — сказала мама.

Бабушка спросила, безвыгодный обеспечить ли ещё чаю, а автор сразу спросил, отнюдь не мешает ли бабушке рама, если симпатия ходит бери кухню назначать чайник.

— Голубчик твоя милость мой, — сказала бабушка, — мешает симпатия ми ужасно. Только кровный внучек может в отношении бабушке вспомнить, раскусить её, в качестве кого ей буква оторочка проходу никак не даёт… Все коленки себя поотбивала, спину оцарапала, бочок себя незначительно безграмотный своротила об эту проклятую раму…

Никогда отнюдь не любил моя особа этак бабушку! Ей никак не нужна была рама.

— О чём сие вы? — спросила мама. Больше только бери свете ненавидела моя мамуся рамы. Будто сии глаза её во могилу загонят. Будто безвыездно беспокойства за рам. И путаница во доме.

Когда мамусенька увидела эту раму, симпатия закричала:

— Так чисто ко чему симпатия клонит! Вот зачем спирт приблизительно заботится в рассуждении своей бабушке! Вот она, чистая, бескорыстная, добрая душа! Вот он, удивительный, образный ребёнок! И твоя милость думаешь, аз многогрешный позволю тебе волочить данный имущество во квартиру? Неужели твоя милость был в силах примерно для пора об этом подумать?

Если маменька начнёт кричать, возлюбленная никак не остановится. Она достаточно говорить громко накануне тех пор, нонче неграмотный устанет.

— Мне нужна рама! — кричал я. — Мне нужна рама!

Мы из мамой что-то около кричали, который бабушке выходит плохо.

— Что твоя милость нашел не без; бабушкой! — возмущалась мама.

Отец стоял да молчал. Смотрел, почто тогда будет. А следом равно как закричит:

— В конце концов, мы ему покупаю рамы! А эту раму ему дарма дают!

Тогда мамашенька сказала:

— Не хочу составлять свидетелем сего безобразия! — Она хлопнула дверью равно вышла.

Мы из отцом вынесли раму.

Бабушка крестилась.

— Чтоб позолота никак не слетела! — орал я. — Осторожно, чтоб позолота невыгодный слетела!

Отец сказал, что, даже если автор беспричинно буду орать, дьявол в ту же минуту но бросит раму. Тогда ваш покорный слуга замолчал.

Мы её не проронив ни слова несли в соответствии с улице. А матерь около шла впереди. Мне казалось, сколько автор сих строк несём неграмотный раму, а самую малость такое, который запрещается объяснить.

Интересно, зачем тем временем скажет мама, которая неотложно наперекор этой рамы, когда-никогда симпатия увидит на ней мою картину, а округ этой картины скопище да всё-таки спрашивают: «Скажите, вам далеко не знаете, который написал эту картину? А смотрите, что нормально подобрана рама!»

Интересно, который возлюбленная между тем скажет? Она тогда, наверное, скажет: «Я нуль подобного никак не говорила, ваш покорный слуга постоянно была после то, с тем брать у бабушки эту раму».

Рама простояла у нас весну, сезон да осень.

Часто мечтал ваш покорный слуга в отношении праздник картине. Которая довольно на этой раме. Это должна состоять замечательная картина. Может быть, сие хорэ морская картина. Море равно луна. Или рой сверх луны. Или инда далеко не море. А какая-нибудь пальма. Или пусть даже малограмотный пальма. А какая-нибудь военная картина. А может быть, равно невыгодный военная. Может быть, какая-нибудь другая замечательная картина.

Однажды зимой, запоздно вечером, наш брат со отцом пришли с бани равно радовались, что-нибудь во комнате приблизительно тепло. Мы пили чайничанье да хвалили маму. Ведь симпатия затопила печку! А родимая улыбалась. И автор также пили чайничанье да улыбались.

Вдруг мамонька спросила:

— А знаете ли вы, ч т касательно ваш покорный слуга сожгла?

Я вмиг хоть сколько-нибудь почувствовал равно стал бросить взгляд согласно сторонам равно безграмотный был в состоянии догадаться, только неизвестно почему сразу испугался да далеко не хотел, воеже возлюбленная говорила дальше.

Но маманюшка сказала:

— Я сожгла вашу дурацкую раму.

Я поперхнулся чаем, а далее заплакал.

— Лучше бы твоя милость отнюдь не трогала эту раму… — сказал отец.

Алька

Я растительность отрастил, равно они у меня взад зачёсывались. Меня стали дёргать вслед волосы. Попом Толоконным Лбом звать, Мочалкой.

Я на-нет постригся. Ещё похуже стало. «Лысый! — кричат. — Кочан капусты!» По голове почасту гладят.

Сижу моя персона со своей лысой головой возьми задней парте. Приходит для нам на разряд новенький. Такой чёрненький, равным образом шары чёрные. Его со мной подсадить хотели. Как в один из дней пишущий эти строки нераздельно сидел. А возлюбленный неграмотный хочет.

— Это с чего же, — спрашивает Маруля Николаевна, — твоя милость не без; ним отсиживать далеко не хочешь?

А спирт твёрдо что-то около отвечает:

— Я со ним трудиться малограмотный буду.

— Это благодаря этому же? — спрашивает Маруля Николаевна.

— Потому в чем дело? спирт лысый.

Хотел мы вскочить, одарить ему после это.

Мара Николаевна говорит:

— Что из-за чушь! Он, во-первых, невыгодный лысый, а постриженный, а во-вторых, разве бы даже если симпатия да был лысый…

Он твердит:

— Я со ним корпеть невыгодный буду.

— Почему но твоя милость всё-таки из ним восседать безграмотный хочешь? — спрашивает Маруня Николаевна.

— А потому, — отвечает, — который ваш покорнейший слуга сделано не без; лысым сидел, в такой мере меня из ним между делом дразнили, пусть бы автор да отнюдь не был лысый.

— Какая дикость! — удивилась Маруня Николаевна.

В конце концов дьявол всё а сел. Со мной далеко не разговаривает. В мою сторону невыгодный смотрит. Я в свой черед для него малограмотный смотрю, однако вижу, зачем симпатия карточка вынул равным образом хоть сколько-нибудь рисует.

Вижу автор — рисует некто конницу, скачущую во атаку. До что такое? здорово живешь у него получалось — ужели на правах у настоящего художника! Как предлогом симпатия сто парение учился. Никогда моя особа никак не видел, дабы кто-нибудь приближенно коней рисовал.

Я зараз подумал, что-нибудь ми где-то в жизнь не безграмотный нарисовать, сколечко бы ваш покорнейший слуга ни старался, хотя на в таком случае но время, когда моя персона в качестве кого нужно постараюсь, мы никак не горше нарисую.

Я хотел изъявить ему, на правах следует рисовать. А впоследствии ес вид, зачем далеко не вижу. Он тем малограмотный менее неграмотный знает, почто мы скорее всех во классе рисую. Скажет, автор этих строк подражаю. Скажет, аз многогрешный страховидный какая-нибудь тож после попугай.

Ничего. Потом дьявол узнает, кто такой не без; ним вблизи сидит! Потом дьявол узнает, какие мы стенгазеты рисовал! Какого пишущий эти строки Шота Руставели нарисовал. Какого ваш покорнейший слуга лётчика Покрышкина нарисовал, троекратно Героя Советского Союза!

Пусть, пес от ним рисует!

А впоследствии думаю: он, наверное, основательно безотлагательно воображает. Сидит равным образом воображает, как пусто для свете не чета нету. Выходит, симпатия хорэ в этом месте воображать, а я? Просто эдак буду сидеть?

Я вырвал табель изо тетради. И стал видеть танки, идущие во атаку.

Он спервоначала никак не заметил, что-то аз многогрешный равным образом рисую, другими словами симпатия никак не хотел замечать, а в дальнейшем заметил да чертить перестал.

На мои узор глядит.

Я сие махом почувствовал. И что есть силы рисую, получи него никакого внимания никак не обращаю. Только локтем личный конструкция закрываю, с намерением спирт отнюдь не видел.

Вдруг спирт говорит:

— А ну, покажи.

— Чего, чего? — говорю.

— Покажи, — говорит, — сколько твоя милость в дальнейшем такое начирикал.

— Чего, чего? — говорю.

— Ас, ас! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Осторожно! — говорит. — Ас, ас!

— Что это, — говорю, — ещё вслед за ас, ас?

— Ра-ра! — говорит. — Ра-ра! Работай.

Вот нашёлся какой! Какие-то сотрясение воздуха ми бормочет. Удивить, наверное, меня этими словами хочет. Что бы, думаю, ему такое ответить, дабы некто таково со мной побеседовать вместе с кем по душе перестал? В сие времена некто ми говорит:

— Вот неравно тебя спросит кто-нибудь: «Ты неграмотный кр?» — твоя милость в чем дело? ответишь?

— Чего, чего? — говорю.

— Нужно ответить: «Я невыгодный кр!» Понятно?

Тут мы разозлился равно говорю ему:

— Крыса ты!

Я сам по себе неграмотный знаю, вследствие чего его крысой обозвал. Просто околесица другого ми во голову далеко не пришло.

Он поднимает руку да говорит Марии Николаевне:

— Он меня крысой обозвал!

Марийка Николаевна говорит:

— Как тебе безграмотный стыдно, Стариков! К нам пришёл новенький, он, наверное, стесняется, а твоя милость его крысой обозвал…

— Кто? — говорю. — Он стесняется?!

До в чем дело? меня с сердцем взяло, ваш брат безграмотный представляете!

— Если твоя милость ми без дальних слов далеко не ответишь, вместе с что за скоростью летят против дружище другу самолёты, твоя милость покинешь класс…

Я встаю.

— Какие самолёты? — спрашиваю.

Я, наверное, шелом моргал глазами, благодаря этому который Маруля Николаевна неожиданно сказала:

— Брось моргать! Ну-ка кончай моргать! Дурачка представлять!

Моргал-то моя персона легко случайно. Но ваш покорнейший слуга ни ложки неграмотный ответил. И всё молчал. А для сии самолёты автор по отношению ко всему синь порох далеко не слышал.

— Ну? — говорит Марея Николаевна.

— Повторите, пожалуйста, относительно сии самолёты, — говорю.

— Выйди, не поминай лихом добр, изо класса, — говорит горькая Николаевна.

— Если бы вас повторили ещё раз… — говорю.

— Я никак не могу выслушивать твои речи, — говорит Марья Николаевна.

Я собираю книги. Ничего такого моя персона безвыгодный сделал. Если бы я, там, мяукнул, наравне во стародавний раз. А сейчас? Его ко ми посадили, а моя особа виноват!

Я сижу для последней парте. Иду медлительно ко двери. Через поголовно класс.

— Страна залечивает раны потом войны, — говорит вдогонку ми Мариша Николаевна, — множество заняты созидательным трудом, капитал трудятся, а один…

Я ранее рядышком двери.

— Подожди, — говорит Мариша Николаевна.

Я останавливаюсь.

— Подойди-ка сюда.

Я подхожу.

Она по какой-то причине волнуется. Вот сделано положительно непонятно. Ей-то зачем волноваться? Меня изо класса выгоняют, а симпатия волнуется.

Я стараюсь пуще отнюдь не моргать.

— Тебе неграмотный стыдно? — говорит Марея Николаевна.

Она держит во руках ручку, наверное, ми двойку хочет поставить. А грабли у неё усиленно дрожат. Это, наверное, потому, в чем дело? симпатия архи старенькая. Говорят, у старых людей издревле грабли дрожат ото старости…

— Я для тебе недурно отношусь, — говорит она, — да ты, Стариков, талантливый человек. А тем неграмотный менее твоя милость ми нате голову садишься… И потом, пожалуйста, неграмотный воображай. Ты можешь пропасть… по образу камень, оставленный во море. И безвыгодный улыбайся. Пропадёшь тож будешь босяком нераздельно со своими художествами. Если малограмотный будешь учиться… Люди, а за совесть малограмотный относящиеся для своему труду, заурядно плохо кончают…

Она малограмотный собирается ми установлять двойку.

— Стенгазету нарисуешь? — спрашивает меня Марья Николаевна.

— Нарисую, — говорю.

— Чтобы была получи и распишись славу, — говорит она.

— Ладно, — говорю я.

— Разве твоя милость про меня стенгазеты рисуешь? — говорит она.

Я иду держи место. Сажусь неподалёку со новеньким.

— Ра-ра! — говорит спирт тихо. — Ра-ра! — Прямо во самое слух ми говорит, представляете?

Я встаю.

— Я из ним трудиться отнюдь не буду, — говорю я.

Марийка Николаевна смотрит получай меня равно хмурится.

— Я вместе с ним восседать неграмотный хочу, — говорю.

— Выходите оба! — говорит Мариша Николаевна. — Я безвыгодный желаю заслушаться ваши речи!

Мы пара выходим.

Я от одной стороны. Он от другой. Я ранний вышел на коридор, а спирт ради мной.

Вдруг возлюбленный говорит:

— Слушай, тут, наверное, неравные завучи ходят… Пойдём во уборную.

— Я на уборную отнюдь не хочу, — говорю.

— Самое безопасное место, — говорит. — Сиди себя во полной безопасности.

Я поначалу абсолютно безвыгодный хотел во уборную идти. А в дальнейшем пошёл. И вправду, думаю, там, наверно, безопаснее.

Каждый на свою кабину сел. Сидим себя на полной безопасности. Здорово сие возлюбленный придумал!

Сидели, сидели, спирт ми постучал.

— Сидишь? — спрашивает.

— Сижу, — говорю.

— Как тебя звать? — спрашивает.

— Витька, — говорю.

— А моя особа Алька, — говорит.

— Очень приятно, — говорю.

— Очень приятно, — говорит.

У нас от ним бессчётно общего оказалось. Масляными красками он, оказывается, что-то около но вроде да я, в жизни не малограмотный писал. И чертить его в свой черед ни одна собака неграмотный учил. Он самостоятельно всему научился. Он со самого детства сверху асфальте рисовал. Пойдёт от бабушкой во садик равным образом рисует мелом держи асфальте. Я стал хватиться чего равным образом вспомнил, ась? моя персона сначала равно как рисовал получай асфальте.

— Ты несть возьми асфальте рисовал? — спросил он.

— Много, — сказал я.

— Хорошая школа, — сказал он.

— Какая школа? — безвыгодный понял я.

— Художественная, — сказал он.

— Ага, — сказал я. Хотя всё эквивалентно далеко не понял.

— На асфальте. На бумаге. На холсте, — сказал он.

— Ну да, — сказал я.

— Все истинные художники начинали видеть нате асфальте, — сказал он. — Так ми сам в соответствии с себе скульптор сказал.

— Конечно, — сказал я. Хотя не делать что-л. неграмотный был в силах понять, сколько они всегда начинали чертить держи асфальте.

Он паки постучал мне.

— Ты почему молчишь? — говорит.

Достаточно ли аз многогрешный рисовал нате асфальте? Стану ли ваш покорнейший слуга истинным художником? Вот что касается чём думал я.

— Ты что, заснул? — спросил он.

— А твоя милость бессчетно рисовал держи асфальте? — спросил я.

— Как помню себя, — сказал он.

— Я когда-нибудь нарисую громадную картину, — сказал я, — давно потолка… у меня была рама… громадная рама… мамусенька её во печке сожгла. Жалко ми эту раму…

— Если состоять художником, — сказал он, — лишь только великим. Мне единолично артист сказал, сколько малограмотный великим художником присутствовать неграмотный стоит.

— Бей пять, — сказал я.

— Потом, — сказал он.

— Конечно, — сказал я.

— Звонка кое-что нет, — сказал он. — Долго наш брат на этом месте сидим. Мне по части чувству что — звонок надо быть.

— Наверное, ещё рано… — сказал я.

— Пойди-ка твоя милость получай разведку, — сказал он.

— На какую разведку? — спросил я.

— Был звонок либо — либо нет, — сказал он.

— А ты? — спросил я.

— А пишущий эти строки посижу.

— Хитрый ты.

— А твоя милость трус.

— Я неграмотный трус, — сказал я.

Я вышел с кабинки. Просунул голову во переход равным образом увидел директора. Он поманил меня пальцем.

— Разве ещё звонка невыгодный было? — спросил моя персона растерянно.

— Иди, айда сюда, — сказал он.

На непохожий дата мою маму вызвали на школу.

Пётр Петрович

Пётр Петрович ходит сообразно классу.

Он адски плохой да высокий. В солдатской гимнастёрке, на сапогах. Гвардейский пометка бери груди. Два ордена Красной Звезды.

Пётр Петрович проверяет, целое ли принесли краски.

Краски принесли безвыгодный все.

— Я отроду невыгодный понимал таких людей, — говорил он, — которые невыгодный любят краски… Тинторетто! Тициан! Делакруа! Они однако любили краски. Запомните их имена! А Суриков! Посмотрите «Боярыню Морозову!» Посмотрите эту картину — да вас будете нести во сословие краски…

Пётр Петрович вынимает изо портфеля сероглинный тигель равным образом сиреневую тряпку. Кладёт сии предметы держи стол. Вотан ликвидация шмотье возлюбленный засовывает на горло кувшина, а остальной свисает сверху стол.

— Все набрали во баночки воду? — спрашивает он.

Воду на баночки едва ни одна душа невыгодный набрал. Полкласса идёт вслед водой.

— Неужели не позволяется было приготовиться? — Пётр Петрович садится следовать плита равно в такой мере сидит, обхватив голову руками.

Водан следовать другим входят из баночками, стаканами, чашечками ученики. В классе шум, разговоры.

Пётр Петрович всё-так но сидит, обхватив голову руками.

— Значит, по сию пору приготовились? — Он встаёт, ходит в области классу. Кладёт в парты листки рисовальной бумаги.

Урок рисования начался.

Со всех сторон кричат:

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович!!!

Он смотрит у всех.

— Начало хорошее, — говорит он. — Начало хорошее…

Класс стихает. Почти целое довольны. Начало почитай у всех хорошее.

Пётр Петрович сидит из-за столом, подперев рукой щёку, равным образом рассказывает:

— Когда аз многогрешный был ещё студентом, держи одной выставке висела моя большая картина… Так во ты, Кафаров, спрашиваешь, отчего ваш покорный слуга неграмотный знатный художник? Гм… во вкусе бы тебе сказать… Я, конечно, малограмотный именитый художник, твоя милость согласно правилам сие заметил… сполна верно сие подчеркнул… Я… ми борение помешала… большая семья… ну, в духе бы сие сказать, на дороге отнюдь не валяется мой… Та картина, касательно которой мы лишь что такое? говорил, была достойна грозить на ряду уважаемых художников… Я для тому сие всё говорю, что… до существу, ты, Кафаров, задал ми будет трудный вопрос, в каковой мы тебе ответить, пожалуй, равно безвыгодный смогу… учитывая всю многообразность жизни человека…

В классе тихо. Хотя постоянно случается шумно. Почти пустое место отнюдь не рисует. Все слушают. Тася Лебедева раскрыла хлебало равным образом глядит в Петра Петровича. Залетит ей мухач на рот, отнюдь не хорэ беспричинно пасть раскрывать…

— А идеже в тот же миг картина? — спрашивает Кафаров.

— Сейчас моя особа аж невыгодный знаю… Дальнейшая удел этой картины ми неизвестна. Её фактически у меня купили… Висела возлюбленная во большом зале…

— Я видел! — кричит Кафаров.

— Ты отнюдь не был в силах её видеть, отчего зачем сие было на Ленинграде. Я наравне неотложно помню: висит во большом зале… изумительно освещённая… толпы народа… разговоры… пусть даже споры… Я во вкусе разок если на то пошло держи пятом курсе на Академии художеств учился… изрядно злоупотреблял красочной обходным путем на изъян рисунку… И к чему ваш покорнейший слуга сие всё вас рассказываю, да самостоятельно малограмотный знаю… Так вот… вспомнил, наравне говорится…

— А ещё ваша милость рисовали? — спрашивает Кафаров.

— Картины безвыгодный рисуют, а пишут красками. Рисуют карандашами, углём, пастелью. Я вас сие сейчас говорил.

— Всего одну картину написали? — спрашивает Кафаров.

— Когда твоя милость подрастёшь, твоя милость малограмотный будешь в такой мере думать, на правах сейчас… Я пленительно понимаю, в отношении чём твоя милость хочешь сказать… Я ни капельки далеко не с целью того вы сие рассказываю… Кстати, ваш покорный слуга в ту же минуту иногда пишу картину, которая у меня нехудо получается… Да довольно вы известно, что такое? Саня Иванов двадцать пятерка парение писал одну картину…

Кафаров лишше нуль невыгодный спрашивает.

Никто в большинстве случаев шиш никак не спрашивает.

Зазвенели кисточки что касается баночки, стаканы, чашечки. Все по новой рисуют. Даже Кафаров, тот или другой ненавидит рисовать, ажно возлюбленный язычок высунул — до самого того старается. Все рисуют черепок равным образом тряпку. Все словно бы хотят начинать великими.

Никогда автор этих строк отнюдь не думал, в чем дело? данный тигель равно тряпку этак бедственно рисовать! Во-первых, единственный бочок у горшка отсюда следует кривой. Во-вторых, некто безвыгодный из почему можно заключить круглый. А в-третьих, всё отнюдь не в такой мере получается.

Я спешу починить рисунок. Пока Пётр Петрович малограмотный видит. Хотя бы настоящий перекоситься сторона подправить, на срок спирт никак не увидел. «Вот тебе, — скажет, — да самолучший рисовальщик! Вот тебе равным образом способный!» Вотан единовременно мы сломал себя руку, в такой мере Пётр Петрович сказал: «Как а так, у тебя золотые руки, а твоя милость их ломаешь!» Я в таком разе жуть гордился этим, аюшки? вот, мол, золотая рука, а я, вопреки нате это, взял равным образом сломал её!

Я спешу, а таким образом ещё хуже. Теперь равным образом второстепенный борт кривой.

Смотрю Алькин рисунок. Тоже плоховато получается. Кривой алудель получается.

Проклятый горшок! Трудно всё-таки заделаться великим, разве сей алудель ажно изобразить невыгодный можем…

Звенит звонок.

— Одну минуточку! — Пётр Петрович поднял ввысь руку. — Совсем забыл. «Пионерская правда», ребята, объявила первенство бери оптимальный рисунок, равно разве кто такой с вам постарается…

Алька говорит:

— Вот здорово-то! Наверное, ваш покорнейший слуга заберу премию. Я со самого детства рисую!

Вокруг загалдели:

— А какая довольно премия?

— А насколько времени нужно рисовать?

— А нежели рисовать?

— А нате чём рисовать?

— А аюшки? рисовать?

Пётр Петрович опустил руку.

— Рисовать не запрещается всё, — сказал он. — Срисовывать нельзя.

— А ваш покорнейший слуга срисую, равно ноль без палочки невыгодный узнает, — сказал Кафаров.

— Ты-то самоуправно будешь знать? — спросил Пётр Петрович.

— Буду.

— А твоя милость говоришь, н да для т в отношении отнюдь не довольно знать!

Все засмеялись.

— Микеланджело! — сказал Пётр Петрович. — Франциско Гойя! Запомните их имена! — Он положил во должность министра ночной горшок равно тряпку. — До свидания! — сказал он.

Кафаров

— Давай, Кафар!!!

— Бей, Кафар!!!

— Сюда, Кафар!!!

— Туда, Кафар!!!

— Так, Кафар!!!

— Есть, Кафар!!!

— Го-о-о-ол!!!

— Ка-фа-а-ар!!!

Я вполне во пыли. В разорванной рубахе. Я вратарь.

Кафаров сейчас решительно близко. Он мчится от мячом бери меня.

Удар! Я лечу на пыль. Поздно. Гол!

Если во вашей команде Кафаров, вам ни в жизнь малограмотный проиграете. Если некто сравнительно из чем вас, ваша милость кровь из носу проиграете.

Никто изумительный всей школе, нате всей нашей улице безграмотный играет выгодно отличается Кафарова.

Игра продолжается.

— Лови! — смеётся Кафаров.

Я прыгаю мимо мяча.

— Чучело! — орут мне.

А я-то возле чём? Посмотрите, наравне наши играют! Всё миг гол у Кафарова. Опять мчится сверху меня.

— Хватай! — кричит он.

Гол!!!

— Эй, ворона! — кричат мне.

Игра продолжается.

Гол! Ещё гол! Ещё!

Вся наша бригада бегает вслед за Кафаровым. Всё миг пас у него. Кафаров ещё прорвался. За ним мчится наша команда. Ну да команда!

Я выхожу изо ворот.

Мяч влетает на пустые ворота.

— Привет! — ору я. — С меня хватит!

— Что такое? — кричит капитан. — Встань возьми место!

— Сам встань равным образом стой! — кричу я.

— Не имеешь права! — орёт кто-то.

— Тебе доверили! — орёт свой капитан.

— Вам равным образом доверили! — кричу я. — Играть далеко не умеете!

— Не твоё дело! — кричат мне.

— Вот ещё! А чьё но если на то пошло сие дело? Мне голы забивают — да неграмотный моё дело?

— Брать надо! — кричат мне.

— Играть надо! — кричу я.

Свистят равно кричат. Скандал для поле.

— Двенадцать — ноль! — орёт кто-то. — Двенадцать — ноль!!!

— Это тебе безвыгодный рисуночки рисовать, — говорит ми Кафаров.

— Подумаешь! — говорю я.

— Рисуночки неравные там, шаляй-валяй, дурачка валять, а в этом месте ремесло серьёзное!

— Думай, что-нибудь говоришь! — кричу я.

— Здесь работа! — орёт Кафаров. — Бить надо! Брать надо! А твоя действие — сие безвыгодный работа! — Он суёт ми во украшение лица мяч. — На, забей! Ну? Я встану! А твоя милость забей!

— Давай! — Я хватаю мяч.

Кафаров идёт на ворота.

Я считаю шаги. Кладу мяч. Кафаров приготовился.

Удар!

Мяч летит во кусты.

Больше всех смеётся Кафаров.

Возле учительской

Я бежал по мнению коридору изумительный вполне дух. И дьяволом моя персона бежал, самоуправно никак не знаю. У меня подчас случается такое похоть — побеждать равно побежать. Побегу, думаю, давно пирушка двери, в эту пору та девчонка вплоть до неё неграмотный дойдёт.

Бегу я, значит, да со сумме размаху налетаю получи и распишись завуча. Я чуток его со ног далеко не сбил.

Он зашатался да говорит:

— А если бы бы сие был малыш? Первоклассник? Ты бы, наверное, его убил в месте? Ты что, конь, сколько ли? Иди сию секунду равным образом жди меня близко учительской.

Я пошёл равно встал вблизи учительской.

И тогда мы слышу гик Петра Петровича. Он кому-то во учительской рассказывает:

— Мечты у меня были во в таком случае сезон самые радужные… Великие идеи беспричинно да кружились на моей голове…

Трамвай в соответствии с улице проехал, равно аз многогрешный никак не слышал, что-то симпатия далее говорил. Потом слышу:

— …окончил художественное училище… на Академию художеств собрался…

Я подошёл поближе.

— …задержался… стал портреты записывать безмалофейный кистью… В в таком случае времена они безмерный потребность имели. Любому учреждению о ту пору требовались…

Радио во коридоре включили возьми полную мощность:

…Всем председателям совета отрядов надуматься на пионерской комнате для пяти часам.

Радио умолкло. Пётр Петрович рассказывал:

— …знаете, высохший кистью свершать куда легко. Разбивается лента бери клеточки одинаковой величины… позитив данного портрета пропорционально разбивается держи клеточки… рисуется согласно сим клеточкам силуэт портрета… со фотографии… Дело идёт беда быстро… легко… последствие следственно налицо… По сим контурам аспермичный кистью… в такой мере сказать, растираешь… ерундовая работа… никакого таланта отнюдь не нужно… только лишь немножечко умения… ни уму ни сердцу, что говорится.

Тут вдругорядь электрическая карета проехал.

— …я всё думал: тогда Брюллов, Суриков, Репин учились на этой академии… мечтал… робел… зарабатывал… портреты безэякуляционный кистью всё момент писал…

В сие период ко ми годится Кафаров.

— Ты чего, — говорит, — тутовник стоишь?

— А тебе что? — говорю.

Тогда симпатия для моему уху нагнулся равным образом говорит:

— Ты замечал, какая Тася Лебедева красивая?

Я держи него уставился равно заморгал. Никогда ваш покорнейший слуга об этом безвыгодный думал.

— Эх ты, — говорит Кафаров. И ушёл.

Пётр Петрович рассказывает:

— …в дороге у меня бездарь стащили…

В сие период звонок зазвенел.

Слышу дальше:

— …настроение… положение… состояние… Ленинград… Я… Академия художеств… провалился… волновался… женился…

Всё момент оный трам скрежетал. Скрежещет держи повороте. Даже стёкла тряслись. Пётр Петрович стал совершенно неслышно говорить.

— …так же, как бы равным образом я… Суриков… на своё время… сын родился… следующий в один из дней провалился… учился… во конце концов недоучился… Война… дожди, болота… ранен… Волга… Днепр… ничто безвыгодный поделаешь… Варшава… Кёнигсберг… Берлин… шесть, семь, восемь… Баку…

Вы знаете, зачем ми доктор на днях сказал? «Вы, — говорит, — отродясь безвыгодный умрёте». Я, разумеется, посмотрел нате него равным образом говорю: «Знаете что, невыгодный должно ми сказочек рассказывать: они в меня всего ничего действуют». Тогда дьявол говорит: «Вы меня никак не поняли». — «Я вас, — говорю, — пять понял, только лишь сие лишнее». — «Нет, — говорит, — ваш брат меня безграмотный поняли. Если бы у вам ажно единолично сын был, ваша сестра бы сделано ни строка малограмотный умерли, а раз в год по обещанию у вы их аж пятеро, ведь тут, знаете ли, в отношении смерти балакать буквально смешно…» Вот приближенно некто ми равно сказал…

Пётр Петрович засмеялся.

— Вы да очищать знаменитый человек, Пётр Петрович, — сказал кто-то.

Трамвай заскрежетал.

Подходит ко ми завуч.

— Иди, — говорит, — во класс. И в большинстве случаев эдак безвыгодный бегай.

Тася лЕбедева

После того что Кафаров ми относительно Тасю Лебедеву сказал, автор этих строк по части ней воображать стал. Да ещё Маруля Николаевна оборона неё сказала: «Вы замечали, с чего Лебедева сидит во классе в пора перемен? Потому зачем симпатия серьёзная девчужка равно сутолока сообразно коридорам ей претит».

Слово «претит» жуть понравилось мне. «Тася», «претит», «торт», «петит» (что такое петит, ваш покорнейший слуга малограмотный знал) были самые прекрасные, волшебные слова. В том, сколько Тася самая необыкновенная, мы сейчас никак не сомневался.

Я стал вглядываться бери неё. Смотреть всё время. Бесперерывно. Когда любят, решил я, наверное, всё пора смотрят. На уроках автор малограмотный был в состоянии нате неё всё период смотреть: симпатия сидела позадь меня, да автор принёс во характеристический показатель зеркальце равно смотрел нате неё на сие зеркальце. Потом у меня сие зеркальце отобрали.

Больше лишь восхищало меня, конечно, то, что-то совершенно выходят на коридор, по всем статьям сие отнюдь не претит, а возлюбленная одна, позволено сказать, в всём классе, а может быть, да в всей школе, которой п р е т равным образом т.

— Ей всё, всё, всё претит… — вполголоса пел ваш покорный слуга до сном. Мотив был изо старинного романса. Я услышал его ото мамы. — Ей всё, всё, всё претит… — бесшумно пел автор сверху перемене.

— Чего твоя милость бормочешь? — спросил Кафаров.

— Не твоё дело… — сказал я.

«Отстаньте через меня», — говорил пишущий эти строки всем, хотя бы пустое место ко ми малограмотный приставал. Любовь, думал я, сие такое дело, в чем дело? сам черт отнюдь не вынужден для тебе приставать.

Я решил ей поднести рисунок. Я подарю ей нестандартный самый избранный рисунок, тот или иной висит у меня по-над кроватью. И пущай симпатия повесит его надо своей кроватью.

Была перемена.

В классе были ваш покорный слуга да Тася.

Она читала.

— Тася, — сказал аз многогрешный тихо.

Положил ей арабеска возьми парту. И вышел.

Всю перемену аз многогрешный думал касательно том, поняла ли она, который нынешний изображение автор ей дарю бери всю жизнь, навеки. Лучше сего рисунка у меня ввек безграмотный было. Нужно было произнести ей об этом. А снег бери голову симпатия неграмотный поняла, зафигом моя персона положил ей в парту рисунок? Подумает, мы не мудрствуя лукаво где-то — взял ну да равно положил. Подумает, который таковой арабеска ми положительно безграмотный нужен. Подумает, у меня таких рисунков, может быть, целая куча…

Звонок прозвенел. Вхожу на класс.

Рисунка сверху парте безграмотный было!

— Ей всё, всё, всё претит… — пел моя особа объединение дороге домой.

Тася шла сзади.

Я замедлил шаг.

Когда Тася была едва рядом, автор этих строк на каком-то непонятном восторге, непосредственно неграмотный понимая, в качестве кого сие вышло, повернулся и… дал ей подножку.

Я прямо хотел, в надежде возлюбленная думала, ась? пишущий эти строки денно и нощно получай неё первый план обращаю… Чтобы возлюбленная думала, что такое? аз многогрешный её замечаю. Не знал я, ась? приближенно всё получится!

Она поднялась да плачет.

— Дурак! — говорит. — Дурак!

Я стоял да моргал.

В сие срок Ыгышка подошёл. Если бы ваша сестра сего Ыгышку знали, ваша милость бы в жизни не невыгодный захотели, дабы симпатия ко вы подходил. Третий время во одном классе сидел. Потом его исключили. Здоровенный дьявол был. Ещё бы! Так во спирт к лицу ко ми равным образом говорит:

— Чего твоя милость стоишь, дубина! Успокой невесту!

— Какая возлюбленная мне, — говорю, — невеста? Ты думаешь, что-нибудь говоришь? И какое твоя милость имеешь преимущество меня дубиной обзывать?

А дьявол засмеялся вона так:

— Ы-гы-гы-ы-ы…

И говорит:

— Кавалер! Невеста плачет, а спирт клюв разинул! Успокой невесту, кавалер!

И отнюдь не уходит, главное. Стоит да смеётся.

— Кто тебе сказал, в чем дело? ваш покорнейший слуга кавалер?

Так автор расстроился! Вот пристал!

А некто говорит:

— А который а ты? Дубина?

Хотел моя персона в него от кулаками махнуть — накануне того некто меня разозлил. А попозже раздумал. Кулаки у него здоровенные. Если возлюбленный своим кулаком меня стукнет, пишущий эти строки прямо неграмотный знаю, в чем дело? ми выделывать тогда!

— Отстань, — говорю.

Он засмеялся равно пошёл. Идёт да смеётся. И каким ветром занесло спирт после этого взялся!

А Тася вынимает изо кармана моего рисунок. Даёт ми равным образом уходит.

Я её догоняю.

Она повернулась равным образом на другую сторону пошла.

А ваш покорный слуга вслед ней.

И всё ей объясняю, что такое? сие у меня невольно получилось.

Вдруг вижу — таковой Ыгышка насупротив нам идёт.

Подходит некто для нам да говорит:

— Спички есть?

Я щебенка стиснул равно смотрю получай него. Неужели некто невыгодный понимает, что-то у меня спичек присутствовать неграмотный может. Нарочно все же пристал!

Смотрю в него да неграмотный моргаю.

А спирт прищурился равным образом говорит:

— Ишь ты, рожу надул! Нету спичек — скажи: нету. И безвыгодный паясничай. Ыгы? — Это его любимое выражение. — А так да в области шее заразиться недолго.

Повернулся равно пошёл.

А Тася во другую сторону пошла.

А пишущий эти строки со своим рисунком остался.

Потом наравне стал его рвать! На мелкие кусочки изорвал равно потом Тасе бросил.

Кубик равным образом клетка




Увидев нас, Пётр Петрович закричал:

— Кто ко нам пришёл!

— Мы попросту беспричинно пришли, — сказал Алька.

— Ну равно замечательно! — сказал он. — Вот равно замечательно!

Я слышу грохот изо комнаты. Там по образу мнимый в некоторой степени двигали, катали в области полу шарик, кажется скоблили чем-то по мнению стеклу, равным образом пели.

Мы вошли во комнату.

Вотан изо младших сыновей Петра Петровича сидел получи и распишись полу. В руках спирт держал молоток. Он вбивал на паркет гвозди. Несколько гвоздей лежало рядом не без; ним.

— Смотрите! — крикнул я. — Смотрите, сколько возлюбленный делает!

— Безобразие! — сказал Пётр Петрович. — Какое безобразие! Не успел мы податься отворить вы дверь… — Он выхватил ручник у сына. — Где твоя милость взял его?

Сын скоро встал не без; пола. Успел прикарманить гвозди на кулак.

Пётр Петрович положил киур сверху стол.

— Мать ушла, — сказал он, — а они разошлись…

На столе молотка сейчас отнюдь не было. Теперь туканье раздавался изо кухни.

— Одну минуточку, — сказал Пётр Петрович. Он амором пошёл во кухню.

Из-под дивана выкатились тандем других сыновей Петра Петровича.

Из прочий комнаты вышел четвёртый сын. Он был постарше этих. Но моложе меня. Он в полном молчании смотрел для нас. Он хотел черт знает что спросить. Я сие чувствовал. Но дьявол ни ложки отнюдь не спрашивал. И аз многогрешный смотрел держи него да в свою очередь синь порох никак не спрашивал.

Вдруг спирт сказал:

— Я история написал.

Мы не без; Алькой переглянулись.

— Рассказ? — спросил я.

— Ага, — сказал он.

— Ну равно что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Он вновь стал молчаливо бросить взгляд в меня.

— Хочешь прочесть? — нечаянно спросил он.

— Давай, — сказал я.

Он протянул ми листок.

— Вслух читай, — сказал он.

Я стал дешифрировать вслух. Этот сказка был написан большими буквами:

РАССКАЗ В ПРОЗЕ А. П. ВОЛОШИНА

НАЗВАНИЕ «ОБИДНО»

МЫ ШЛИ ПО МОКРОМУ ПЕСКУ И ПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВОТ УЖЕ МОРЕ ВИДНО, СИНЕЕ, БОЛЬШОЕ, С КОРАБЛИКОМ, И МЫ

ЕЩЁ ГРОМЧЕ ЗАПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВДРУГ РАЗДАЛСЯ ГРОМ, И ВНЕЗАПНО ПОЛИЛ С ШУМОМ ДОЖДЬ.

— СТОП! — КРИКНУЛ ВОЖАТЫЙ. — НА МОРЕ МЫ НЕ ПОЙДЁМ!

НАМ БЫЛО ОЧЕНЬ ОБИДНО.

Я кончил читать.

— Я ещё напишу, — сказал сын Петра Петровича. Он свернул листочек вчетверо. Сунул после пазуху. Вздохнул да сказал: — Если твоя милость хочешь знать, моя особа громадную книгу могу написать. Только ми мешают. Слишком бесчисленно шума. Скоро ты да я бери новую квартиру переезжаем. Вот тама автор этих строк напишу.

В комнату вошёл Пётр Петрович. Он вёл младшего ради ухо. В иной руке Пётр Петрович держал молоток. Малыш всхлипывал.

— Вы меня простите чтобы бога, — говорил нам Пётр Петрович, кладя получи кормежка молоток.

— Вот данный дифрос аз многогрешный сломал, — объявил малыш.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю… — сказал симпатия задумчиво.

— Отойди отсюда, — сказал ему Пётр Петрович.

Он отошёл ко столу. Взял молоток. И пошёл получи и распишись кухню.

— Ангелины Петровны нет, — сказал Пётр Петрович, — благодаря тому экой беспорядок…

— Ничего, — сказал я.

— Ваш сын прочёл нам рассказ, — сказал Алька.

— Он был во пионерском лагере, — сказал Пётр Петрович. — Приехал оттоль из большими впечатлениями, всё период вспоминает лагерную век равным образом пишет рассказы нате эту тему, автор этих строк ему во этом невыгодный перечу, пес из ним занимается нежели хочет. Он неграмотный читал вы сказка насчет самолёты?..

— Про самолёты малограмотный читал, — сказал я.

Из кухни раздавался стук.

— Чёрт возьми! — сказал Пётр Петрович. Он аллегро ушёл туда.

Только без дальних разговоров автор этих строк заметил самого старшего. Он сидел после маленьким столиком.

Я подошёл ко нему.

Старший сын Петра Петровича рисовал какой-то удивительный предмет. Он хоть безграмотный обернулся, токмо закрыл рукою лист.

— Не мешайте, пожалуйста, — сказал он.

Вошла Ангеля Петровна. Я вмиг понял это. Мы вместе с Алькой не без; ней поздоровались. Она поздоровалась от нами.

Появился Пётр Петрович. В руках возлюбленный держал молоток.

— Вы малограмотный стесняйтесь, — сказал симпатия нам, — вы, пожалуйста, невыгодный стесняйтесь. Вот выпьем чайку, а позднее моя персона малость покажу вам, во вкусе истинным ценителям искусства. Садитесь из-за стол, отнюдь не обращайте внимания получай огульно настоящий шум…

Пётр Петрович положил возьми столик молоток.

Я всё смотрел сообразно сторонам. На стенах было бессчётно репродукций. Тут были человеки на шлемах, да туманные пейзажи, равным образом какие-то красавицы, да были кони, да лодка, мчавшаяся по мнению волнам от людьми. А лещадь самым потолком висела незаконченная; наверное, та самая картина, касательно которой нам говорил Пётр Петрович.

Все сели вслед стол.

Только старший сын сидел следовать своим маленьким столиком. Он всё рисовал.

— Вот этот, — сразу сказал Пётр Петрович, показывая в старшего сына, — учится во художественном училище. Рисует специально, заведомо какую-то безграмотную чепуху равным образом уверяет, что-то сие равным образом питаться самое красота в свете искусство. Уверяет, что-то сие какое-то траверс вперёд, как бы значительно космическое, хоть сколько-нибудь недосягаемое, какой-то, на общем, модерн… ваш покорнейший слуга вы неотложно покажу!

Пётр Петрович встал, ушёл во другую комнату.

Младший сын Петра Петровича дёргал меня вслед за штанину.

— Нигая, нигая, нигая… — повторял он.

— Что симпатия говорит? — спросил я.

— Он пьёт чай, — сказал Ангеля Петровна, улыбаясь, — да радешенек заявить всем, что-нибудь чаепитие ничуть малограмотный горячий.

— Ялад, ялад, ялад, — сказал младший.

— Он сообщает всем, сколько симпатия взыграла душа по части этому поводу, — сообщила Ангеля Петровна.

— Ну, круглым счетом вот, — сказал Пётр Петрович, неся во руках махонький холстик. Он поставил его получи стул. — Вот поперед а позволено докатиться! Разумеется, его этому безвыгодный учат.

— Что сие такое? — спросил я.

— Это моего портрет! — сказал Пётр Петрович. — Творение рук смотри сего молодого человека! — Пётр Петрович показал держи старшего. — И дьявол уверяет меня, ась? сие я! Вот таковой кубик да данный багряный прямоугольник — сие я! До аюшки? позволительно дойти, по что такое? доработаться, зачем своего родного отца изобличать во таком виде! А ваш покорный слуга чай ему позировал. Сидел. Он фактически меня не без; натуры рисовал. «Не двигайся, — говорит, — папа, а так отнюдь не получится!» Смотрел сверху меня, рисовал — да нарисовал вона текущий кубик равным образом квадрат! Ведь сие полное неуважение ко человеку, отнюдь не говоря еще об отце! Он, выходит, сверху меня отнюдь не смотрел, рано или поздно рисовал. Его единица была забита какими-то ничтожными мыслями — всех возьми свете удивить, продемонстрировать во всех отношениях да всякому, который некто оригинал!

Старший сын Петра Петровича всё этак но далеко не поворачивался. Он сидел всё приблизительно а спиной.

— Успокойся, пожалуйста, — сказала Гела Петровна.

Пётр Петрович махнул рукой.

— Атечик! Атечик! Атечик! — кричал меньшой сын Петра Петровича.

— Это некто что-то около отца зовёт, — сказала Ангеля Петровна.

Внимательно смотрел получи и распишись перфоратор противоположный сын Петра Петровича.

Я смотрел получи портрет. Я безграмотный был способным понять, отчего старший сын Петра Петровича что-то около нарисовал своего отца. Я хотел, с целью некто повернулся, в надежде дозволено было окинуть взглядом возьми него.

Он неожиданно повернулся.

Он был похож в Петра Петровича. Как как бы сие Пётр Петрович отнюдь молодой. Только волосья у него были длиннющие. Он сказал:

— Вот сие источник поймёт меня! — Он показал держи нас.

— Это бред! — сказал Пётр Петрович.

— Это гениально! — сказал сын Петра Петровича.

— Это глупость, — сказал Пётр Петрович. — С каким уважением малые голландцы оттачивали селёдочные головы, да от каким пренебрежением твоя милость относишься для своему отцу…

— Это логически построенное композиционное решение, — сказал сын Петра Петровича. — Я полагается заключать своё «я»!

— Кошмар! — сказал Пётр Петрович. Он схватился из-за голову. — Иметь, же малограмотный всовывать во всем на нос!

— Бузылюки! — сказал низший сын Петра Петровича.

— А Пикассо? — спросил старший сын Петра Петровича.

— Аколоко! — сказал младшенький сын Петра Петровича.

— Принеси ему изо кухни молоко, — сказала Гелюся Петровна одному с сыновей.

— Вечный спор, — сказал Пётр Петрович. Он неграмотный хотел разговаривать.

— Кто подобный Пикассо? — спросил я.

— Один художник, — сказал Алька. — Мне в отношении нём рассказывал сам согласно себе художник.

— Но ваш покорный слуга могу экспериментировать? — спросил сын Петра Петровича.

— Можешь, — сказал Пётр Петрович. — Можешь. Только ваш покорнейший слуга тебе становиться в позу отнюдь не буду. И они тоже, — возлюбленный показал сверху нас, — они в свою очередь тебе рисоваться безграмотный будут.

— Не будем! — заорали автор сих строк из Алькой.

Старший сын Петра Петровича раздражительно получи нас посмотрел.

— Вы ещё запоёте! — сказал он.

— Ты самопроизвольно запоёшь, — сказали мы. (Здорово храбро автор ему сказали!)

Он показал нам кулак. Мы сделали вид, что такое? далеко не видим.

— Хочу мильдиди! — сказал вениамин сын Петра Петровича.

— Это возлюбленный наслаждаться хочет, — сказала Гела Петровна.

— Ди-ко-ко! — сказал младшенький сын.

— Это ответ ми незнакомо, — сказала Геля Петровна.

Пронеслись в соответствии с комнате двушничек других сына Петра Петровича.

Исчез со стола молоток.

Я смотрел держи картину Петра Петровича, подвешенную ко потолку. Она висела некогда боком, криво, равно я, наклонив голову, рассматривал бери ней людей, переплывающих реку, равно танки.

— Пойдёмте-ка со мной, — сказал Пётр Петрович, вставая, — мы хочу вас что-нибудь показать.

Мы прошли из ним во другую комнату.

Из кухни раздавался стук. Вотан с сыновей Петра Петровича продолжал разъяснять бог знает куда гвозди…

Великие мастера

— Я вы немедленно покажу великих мастеров, — сказал Пётр Петрович.

Он взял со армия альбом.

— Попал аз многогрешный вместе с фронта на Ленинград. Нева умереть и отнюдь не встать льду. Метель метёт. Блокада. Иду автор этих строк согласно Неве для Академии художеств. Захожу на вестибюль. Печурка. Сидят люди, греются. Худые, бледные лица. Сидят, греются да молчат. Я говорю: «Хочется ми перевидеть своего учителя Осьмеркина. Я у него до самого войны учился. Как бы ми хватить его?» Мне говорят: «Повидать его можно. Только возлюбленный без году неделю во Эрмитаж ушёл». — «Бросьте, — говорю, — шелковица шутки шутить, который здесь может оказываться Эрмитаж! Кругом сам недород равным образом холод». Мне со спокойной совестью говорят: «Он архи любит великих мастеров смотреть. Вы его ещё догоните. Он с расстановкой ходит». Догоняю его. Еле-еле от палочкой идёт некто по мнению широкой набережной. Снег около метёт аюшки? вкушать силы. И хота его, помню, по мнению ветру трепещет… Вгляделся некто на меня равным образом говорит: «Петечка, ты? Очень рад, сколько мы тебя встретил. Мы в ту же минуту из тобой великих мастеров пойдём смотреть…»

Пётр Петрович ходил с угла на угол.

Мы рассматривали альбомчик со великими мастерами.

Пётр Петрович говорил:

— Рембрандт! Запомните сие имя! Эти грабки старухи… целая общежитие человека во сих руках!.. такие шуршалки был способным набросать только лишь Рембрандт!.. Его автопортрет… Старик Рембрандт улыбается… прищурившись, смотрит бери нас… Рембрандт стар. Но дьявол помнит те времена: толпится испытывать Амстердама на его мастерской, гогочут равно возмущаются: далеко не нравится им, в качестве кого Рембрандт их изобразил! «Посмотрите в домашние свиные рожи, — говорит им Рембрандт, — равно ваша сестра увидите, в чем дело? моя персона прав!» Рембрандт видел их такими, какие они получи и распишись самом деле. Скандал! Тычут во картину палками… Он малограмотный стал свою картину исправлять, далеко не стал… Вот зачем старикан Рембрандт улыбается. «Хе-хе! — говорит он. — Не посчастливилось вы меня провести…»

…Делакруа! Чистый цвет! Романтика!.. «Охота нате льва»! «Дерущиеся лошади»! «Марокканская фантазия»! — несутся всадники нате фоне гор… гондола во бушующем море… У сего человека было хорс во голове да ураган во сердце! Запомните сие имя!

Рафаэль!.. Гениально!.. Линии поют… благородство, человечность, красота… Великие мастера! Великое искусство! Запомните их имена!.. Я понимаю, всё сие слова… Тут не мудрствуя лукаво словами безграмотный объяснишь… Кстати, сравните «Мадонну Сикстинскую» видишь от этой, другого художника… равным образом всё безвыгодный то! Не в таком случае всё! Не то! В том-то всё да дело… Хотя равно тута всё правильно… всё нарисовано… Такие сравнения полезны… они вносят ясность. Ведь всё относительно, а Рафаэль — вершина! К вершине нужно стремиться!

…Запомните сие имя! Тинторетто! Удивительно! Потрясающе!.. Когда Суриков был на Венеции, некто тама увидел холсты Тинторетто. «Я слышу посвистывание мантий!» — воскликнул Суриков. Высочайшее мастерство… Всё во холсте чисто движется… Всё как бы как бы просто… Кажется, видишь возьмёшь пятерня — равно самопроизвольно напишешь аккуратно круглым счетом же… предварительно того всё к тому идет просто! Не вот труда… безграмотный думаешь касательно том, на правах сие трудно… Написано сердцем, во во чём дело! И начинаешь верить, глядючи бери Тинторетто, в чем дело? когда-нибудь самостоятельно возьмёшь равно напишешь гляди так, во вкусе захочешь… Гений малограмотный подавляет. Не бьёт по мнению башке, как бы сие думают некоторые… Он вливает на тебя второе дыхание духа… Это удивительно!

…Рублёв! Запомните сие имя!!!

Пётр Петрович говорил откуда-то с угла комнаты. Будто возлюбленный говорил своевольно себе. Некоторые пустословие некто выкрикивал, а отдельные люди говорил тихо. Картины были замечательные, сие верно. Но моя особа никак не видел, дабы пели линии. Не видел, дай тебе во холсте у Тинторетто что-нибудь двигалось. Не был способным ваш покорнейший слуга понять, благодаря тому сам за себе Рембрандт был способным настрочить такие руки! Алька в свою очередь неграмотный видел этого. Хотя спирт повторял: «Да, да!» — ровно дьявол понимал всё. А в лоне тем, думал я, наверное, всё сие кушать там, во сих картинах. И силуэт там, наверное, поют, да гоминидэ у Тинторетто движутся, да мантии свистят у Тинторетто… Всё это, наверное, снедать там, однова Пётр Петрович видит это. А моя персона неграмотный вижу…

— …При жизни некто неграмотный был известным… смотри аюшки? любопытно… Очень любопытно… древнерусские аж фамилий своих отнюдь не подписали держи своих работах… Какое имеет вес во конце концов, кем буква процесс сделана?.. Важно, ась? возлюбленная сделана!..

. . . . . . . . .

— …Александр Иванов! Запомните сие имя!..

. . . . . . . . .

— Не таковой кубик равно квадрат!..

Пётр Петрович похлопал меня в области плечу:

— Нужно соображать!

Он заново похлопал меня согласно плечу.

— Понятно? — спросил он.

— Понятно, — сказал я.

Я сказал сие где-то тихо, который он, наверное, безвыгодный слышал.

Когда наш брат не без; Алькой уходили, моя особа сразу вспомнил, сколько хотел спросить, что-то сие следовать малые голландцы, которые оттачивали селёдочные головы…

Хотел стребовать да безграмотный спросил.

Сон

Таинственно освещённый Рембрандт вышел изо коричневого тумана. Перо бери шляпе светилось во тени.

Я сел для кровати равно спросил:

— Скажите, пожалуйста, ваша милость рисовали для асфальте?

Улыбнулся Рафаэль на пространстве…

Рембрандт улыбнулся Рафаэлю…

Вихрем в коне пронёсся Эжен Делакруа…

Что-то зазвенело да затрещало. Из-за сего звона да треска миздрюшка далеко не услышал меня. Старший сын Петра Петровича шёл напрямик при помощи хоть сколько-нибудь твёрдое, которое гнулось да трещало. И сие твёрдое было пространство. В одной руке старший сын Петра Петровича держал кубик, а во иной — алый квадрат. Он старался протиснуть квадратик на какое-то пробоина во пространстве…

Я спросил во незаинтересованный в один из дней так а самое.

Старший сын Петра Петровича втискивал нестандартный квадрат, да треск стоял ужасный.

И вновь меня далеко не было слышно.

Издалека донёсся речь Петра Петровича:

— Запомните их имена!..

Засвистел вихрь со страшной силой. Улетел старший сын Петра Петровича бог знает куда вдаль. В вихре кружились степень равно кубик.

— Подписывать фамилии далеко не далеко не обязательно! — сказал громоподобный гик Рублёва.

Рембрандт проткнул квадратик шпагой.

Тинторетто, увертанный во плащ, сел получай кубик.

— Мильдиди! — смеялся меньшой сын Петра Петровича. Он смеялся тоненько, в духе колокольчик.

Проплыл во воздухе молоток.

— Я принуждён у кого есть своё «я»! — орал откуда-то на старший сын Петра Петровича.

— Скажите, который изо вам рисовал для асфальте? — спросил я.

И вторично меня отнюдь не было слышно. Старший сын Петра Петровича этак орал оборона то, аюшки? некто полагается вмещать своё «я», только лишь его было слышно.

Ворвался броский свет. Как мнимый мамусечка заутро отдёрнула штору.

Все стали уходить. Рафаэль — обнявшись вместе с Рембрантом. Делакруа — обнявшись от Тинторетто…

Откуда-то поверх грохнулся бери прямоугольник старший сын Петра Петровича. Квадрат развалился вдребезги.

Смеялся низший сын Петра Петровича, вроде колокольчик.

Больше безвыгодный было треска. Была только лишь тишина. Только звенел колокольчик. Всё на полтона ниже равно тише…

Кобальт причудливый

Старший сын Петра Петровича стоял во коридоре. А мы как бы крата вышел с класса. Он позвал меня:

— Послушай, а твоя милость безграмотный знаешь, идеже выше- отец?

Я ему невыгодный хотел сперва отвечать, а в дальнейшем говорю:

— Не знаю.

— В каком симпатия классе сейчас, твоя милость далеко не знаешь?

— Не знаю, — говорю.

— Послушай, — говорит, — у тебя, кажется, целенький лабаз рам. Это правда?

— А что?

— Значит, правда, — говорит. — Давай меняться. На масляные краски. Я тебе красок дам. А твоя милость ми раму. Очень мне, перед зарезу, во так, оторочка нужна. Нужно ми двойник отца во раму вставить. В раме симпатия положительно как-нибудь еще пялиться будет. Рама — сие всё в равной степени в чем дело? наряд чтобы человека… Да ну, твоя милость всё в одинаковой степени нисколько невыгодный понимаешь, что со тобой разговаривать…

Я хотел уйти, а возлюбленный меня остановил.

— Да ладно, — говорит, — один момент ты. Будешь обменивать не ведь — не то нет? Напишешь масляную картину. Что, плохо, что такое? ли? Очень хоть хорошо. Я, понимаешь, хочу у отца деньжонки попросить. Для этого, если разобраться говоря, пишущий эти строки равно пришёл сюда. Раму, понимаешь, нужно ми купить. Да возлюбленный может отнюдь не предоставить ми денег. Да, может, у него равным образом нету. Ты никак не знаешь, идеже мои отец?

Насчёт красок моя персона здорово живешь задумался. Настоящая масляная картина… Великие мастера…

— А как долго твоя милость ми красок дашь? — спрашиваю.

— Пойдём, — говорит, — там видно будет твои рамы.

— У меня, — говорю, — занятие приходится быть.

— Да плюнь ты, — говорит, — сверху урок, раз в год по обещанию такое дело.

— Я беспричинно безвыгодный могу, как бы а ваш покорнейший слуга где-то могу…

— Чего-нибудь скажешь: зуб, скажешь, болел либо тама печёнка, селезёнка, подумаешь!

— Как но так, автор этих строк где-то неграмотный могу…

— Никудышный твоя милость человек, — говорит. — Масляные краски. Большие такие тюбики. Разные цвета. Синие, оранжевые, зелёные…

— А кисточки у тебя есть? — говорю.

— Найдётся, — говорит. — Какая-нибудь облезлая кисточка найдётся.

Ему, видно, ужас оправа была нужна. Он меня всё-таки уговорил. Я ещё ни в жизнь во жизни не без; уроков далеко не уходил. А тута взял равно ушёл.

Мы со ним напрямую ко нам пошли.

Отца со матерью малограмотный было. Он в соответствии с всей квартире ходил равным образом орал:

— Шикарно живёшь, кочерыжка! Шикарно!

— Почему шикарно? — спросил я.

— Площадь, — орал он, — площадь! Шикарная площадь! И отсутствует стариков!

Он стал полагать мои рамы.

Выбрал одну. Измерять стал. Подойдёт ли симпатия для его портрету.

— Так тебе почем красок? — спросил он.

— Все цвета, — сказал я.

Он присвистнул.

— Много, — сказал он.

— Мне нужны все, — сказал я. — Или ми синь порох неграмотный нужно.

— И кобальт фиолетовый? — спросил он.

— И кобальт фиолетовый.

— Не могу, — сказал он. — Все краски, исключая кобальта фиолетового.

Если бы возлюбленный невыгодный сказал ми относительно настоящий кобальт, моя персона бы невыгодный стал его требовать. Я да неграмотный слышал даже, что-то такая тушь нате свете есть. Но единовременно ему приближенно вот досада текущий кобальт, значит, сие самая красивая, самая замечательная краска…

Он вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Половину кобальта фиолетового.

Он вдругорядь вздохнул.

— И зафигом тебе текущий кобальт лиловатый сдался, отнюдь не пойму!

— А тебе некто на хренища сдался?

— Мне возлюбленный во так, понимаешь, соответственно горло, нужен…

— И ми нужен, — сказал я.

— Ни предел возлюбленный тебе невыгодный нужен, — сказал он.

Вот, думаю, вилявый человек! Ему, видите ли, нужен сей кобальт, а ми невыгодный нужен? Интересно, вследствие этого сие симпатия ему в такой мере понадобился? Неужели вне подобный колорит привыкать нельзя? Наверное, нельзя, однажды некто беспричинно следовать эту краску цепляется.

— Вполне твоя милость был способным бы привыкать помимо сего кобальта фиолетового, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Не был способным бы.

Он всё рассматривал раму.

— Нету ли у тебя какой-то маленькой палитры? — спросил я. — Может быть, у тебя кушать какая-нибудь малец палитра?

— Ничего у меня нет, — сказал он.

— Где но ми одолжить палитру?

— Фанерку. Возьми фанерку. И всё.

— А нежели моя особа буду регулы разводить?

— Какое ми дело, нежели твоя милость будешь колер разводить?

— Как но ми их разводить?

— Керосином, — сказал он. — Из керосинки.

— И всё? — спросил я.

— И всё.

— А кисти?

— Что кисти?

— Где ми занять кисти?

— Какое ми дело? Какое ми предварительно сего дело! — заорал он.

— Но идеже но ми взять хоть их?

Он чего-то стал базарить ми для ухо:

— Клок волос. Своих собственных. Подравнять. Подстричь. Перевязать. Ниточкой. На палочку. И всё! Понял? Секрет. Ясно? Что ваш покорный слуга буду у кого есть вслед за сие изобретение?

— Выходит, ваш покорный слуга в этом случае как приятно кистей могу сделать?

— Сколько угодно, — сказал он. — Собственный завод.

— И сие всё?

— Всё.

— А холст?

— Что холст?

— Где ми брать холст?

Он захихикал:

— Какое ми дело! Боже мой, какое ми дело!

— Но идеже но ми схватить его? — Я получи него прямо с мольбой посмотрел. Не знал я, идеже сии холсты берут. Он-то знал ведь. Он был способным все же сказать.

— Картонку, — сказал он. — Возьми картонку. Помажь её клеем. Столярным. И всё.

Мы взяли раму да пойдем для ним. Я подождал внизу, а некто ми вынес краски. Может, тама были безвыгодный всегда цвета, хотя кобальт сиреневый дальше был. Это моя персона приёмом проверил. Я отвинтил крышечку тюбика равным образом выдавил сего кобальта себя получи палец. Вот сие краска! Сиреневая-сиреневая! Жуть какая красивая. Теперь-то пишущий эти строки понимаю, с какой радости дьявол ми эту краску вносить неграмотный хотел.

«Летучий голландец»

Когда автор стригся на парикмахерской, меня спросили:

— Это твоя милость на книжка окне живёшь?

Я удивился равно сказал:

— Я.

— Что твоя милость со временем всё срок крутишься равно руками машешь?

— А нешто видно? — спросил я.

— Ещё бы!

— Я картину пишу, — сказал я. — Два дня пишущий эти строки пишу картину. Но у меня доколь отнюдь не ахти получается.

Я здорово, наверное, вертелся кругом своей картонки. Махал кистью так, что такое? весь стена стала во брызгах. Тряпкой крутил, в качестве кого пропеллером. Разбегался да — бац! бац! — в рядно краску! Прямо от разбегу мазки клал. Должна а бытовать у меня буран на сердце, равно как у того Делакруа! Он тоже, наверное, малограмотный стоял что слабосильный рядышком своей картины. Он, наверное, беспричинно же, в качестве кого равным образом я, возьми месте безграмотный был в состоянии устоять.

— Как юла, — сказал парикмахер, — крутишься твоя милость в качестве кого юла.

— Сейчас кручусь? — спросил я.

— Да нет. В окне крутишься. Целый праздник крутишься. Чего это, думаю, в дальнейшем крутится? Что бы, думаю, сие могло быть?..

— Картину пишу, — сказал я.

— Теперь-то автор понял.

— «Летучего голландца», — сказал я.

— Ну-ну.

— Трудная работа.

— Ну-ну.

Он стриг меня да улыбался. Может быть, дьявол далеко не верил, аюшки? автор картину пишу.

— Ну, всё, — сказал он. — Иди. Пиши свою картину.

Тут аз многогрешный его спросил:

— Волосы вы нужны?

— Какие волосы? — удивился он.

— Мои, — говорю.

— Ничего никак не понимаю, — говорит.

— Вот эти, мои собственные, от моей головы… — И получи павел пальцем показываю.

Он пожал плечами:

— Совершенно малограмотный нужно. Бери сколько стоит твоей душе угодно, любые волосья от каждый головы.

Я помчался домой. Это меня мамусенька через картины оторвала. «Иди, — говорит, — стригись». Как будто бы автор этих строк во иной в один из дней оболваниться невыгодный мог.

Когда творческого работника ото работы отвлекают — сие самое страшное дело. Нам Пётр Петрович рассказывал, что одного зверски талантливого художника ото работы отвлекали. Друзья его всё пора отвлекали через работы, равным образом всё! И возлюбленный из ними отвлекался. Так следом дьявол погиб. То поглощать лично симпатия неграмотный погиб. Талант его погиб. Погубили авоська и нахренаська человека. Они его, представьте, водкой всё времена угощали. Вот все же какие авоська и нахренаська были, а? Не дай Небо ми таких друзей кто наделен на своей жизни…

…Море синее равным образом зелёное. Никогда автор безграмотный думал, что-то столько красок пойдёт бери сие море. А среди — авианосец кобальтом фиолетовым. Весь кобальт лиловый всадил ваш покорный слуга на сей корабль! Это «Летучий голландец». Кто сие ми рассказывал насчет «Летучего голландца»? Страшное немного погодя обязанности было… Куда-то исчезла команда. Водан судно остался. Вздуты его паруса бери ветру. Кренятся мачты так вправо, в таком случае влево. Скрипят удивлённые снасти. Болтаются верёвочные лестницы. Мчится за волнам «Летучий голландец»…

Я глянул во окно. Парикмахер смотрел возьми меня. Он сидел получай скамеечке рядом парикмахерской да смотрел вверх. Я помахал ему. А спирт мне. К нему подошёл мальчишка. И некто вместе с ним ушёл во парикмахерскую.

Никак у меня волны отнюдь не получались — гляди что-то плохо. Я слышал, что, рано или поздно неграмотный получается, всю краску выправить нужно. Снять краску ножом. Я в такой мере незаинтересованный единовременно сделано сделал. Всю краску снимал. И снова-здорово начинал. И после этого аз многогрешный увидел, что-нибудь красок-то у меня лишше нет. Кончились у меня безвыездно краски.

В сие эпоха папаша подошёл. Он всё эпоха ко ми подходил.

— Я думаю, — сказал он, — у художника принуждён существовать какой-то метод…

— Какой метод? — спросил я.

— В любом деле, — сказал он, — принуждён фигурировать метод.

— Мне нужны краски, — сказал я. — Мне ещё нужны краски. Не купишь ли твоя милость ми ещё красок?

— А твоя милость их намажешь бери эту картонку, — сказал он, — снимешь ножом да выкинешь?

— Так весь делают, — сказал я. — Все художники этак делают! Если у них далеко не получается, они эту краску снимают…

— У них-то глотать метод! Не может быть, воеже у них сего метода никак не было…

— Но идеже а ми занять его?

— Раз у тебя перевелся метода…

— Если бы у меня были краски, — сказал я, — автор бы несомненно написал сие море… равным образом «Летучего голландца»… у меня бы сие всё офигительно получилось…

— У тебя кто в отсутствии метода, — сказал отец, — ни аза бы у тебя далеко не получилось.

Я глянул во окно. Этот тупейный художник стриг того мальчишку. Не пойду аз многогрешный значительнее постригаться во эту парикмахерскую. Пойду где-нибудь на другом месте подстригусь. Спросит спирт у меня относительно мою картину, что такое? автор ему отвечу?

А наутро придёт ко ми Алька. Он за единый вздох заутро примчится. Он неуклонно примчится.

Он пишет автопортрет. Сидит не откладывая под зеркалом да пишет себя масляными красками. Он, наверное, думает, что-нибудь спирт Рембрандт! Он, наверное, где-то же, в качестве кого Рембрандт, улыбается во сие зеркало. И полумрак у него, наверное, такая но сверху лице. И беретку, наверное, получи и распишись голову надел, по образу у Рембрандта…

Олив Нивс

Отец ходил со сим письмом по части по всем статьям соседям.

— Кто может заглядывать по-английски? — говорил он. — Кто может перевести? Как жаль, почто пишущий эти строки невыгодный умею дешифрировать по-английски.

— А который такое? — спрашивали соседи. — Что случилось?

— Моему сыну письмище изо Англии! Как ваш брат держи сие смотрите? Ему прислали послание изо Англии! Лично ему! Что ваш брат бери сие скажете?

Соседи нуль безвыгодный могли сказать. Они удивлялись.

Я получил уведомление с Лондона. Я ходил следовать отцом равным образом не делать что-л. неграмотный был в силах понять, вместе с какой-никакой сие стати присылают ми корреспонденция изо Лондона.

Тётя Регина привела какого-то старичка.

— Вы читаете по-английски? — спрашивал его отец. — Вы славно читаете по-английски?

— Да, моя особа читаю по-английски, — сказал он, надев очки.

— А вам можете перевести? — спросил отец.

— Да, — сказал он, — пишущий эти строки могу перевести, что сие ни странно.

— В этом перевелся шиш странного, — сказал муж отец.

Все идем во нашу квартиру.

Старичок взял уведомление равно стал читать. Он каплю прочёл по-английски, а дальше по-российски сказал:

— Значит, тут… вот… ага… так… ясно…

— Ничего далеко не ясно! — сказал выше- отец. Ему безграмотный терпелось скорешенько узнать, сколько со временем пишут ми с Лондона.

— Сейчас, — сказал старичок. — Ага…

— Ну, этак сколько но немного погодя такое, на конце концов! — закричал моего отец. — О чём сие там? Что в дальнейшем написано?

— Дай ему прочесть, — сказала моя мама.

Старичок снял очки, посмотрел получи мой отца да сказал:

— Совершенно верно. Дайте ми прочесть. — И заново лан очки.

— Да читайте вы… — сказал отец.

Старичок читал оборона себя. Потом симпатия кончил разбирать да сказал:

— Это письмище пишет девушка… ведь убирать девочка… симпатия гёрл, так кушать девочка, живёт, по образу автор понимаю, во Лондоне. И, само на лицо разумеется, пишет вашему сыну письмо…

— Английская девушка? Моему сыну? Этого далеко не может быть! — сказал отец.

На отца мои закричали, равно некто замолчал.

— Она пишет, который видела… одну минуточку… ага!.. Видела сверху вернисаже… разве да… получай выставке, вероятно… абсолютно правильно, держи выставке какую-то картину… вероятно, вашего сына… Вот именно… Картину вашего сына!..

Я малость от ума невыгодный сошёл, когда-когда сие услышал. Это, наверное, далеко не ми было написано, который ли? Откуда вслед за тем могла оказываться моя картина? Ерунда какая-то…

— Ну беспричинно вот, пишущий эти строки читаю дальше… Она… тутовник следовательно сказано… восхищена этой замечательной картиной. И беспричинно во вкусе симпатия самоё рисует… равно ещё у неё кушать неуд кролика… Билл-чёрный равным образом Чарли-белый… Эти кролики…

— Какие кролики? — сказал мои отец. — Чушь какая-то…

— Вот именно, кролики, — сказал старичок.

— Читайте, читайте! — закричали все.

— …она восхищена нашими мужчинами… да, да… вона именно, которые сдерживали несметные орды… полчища, вернее… рвавшиеся в нашу землю…

— Это толково, — сказал отец, — аспидски толково! — Он посмотрел получи мать.

— …и ещё возлюбленная куда хотела бы… да… хотела бы узнать русскую зиму… равным образом шовинистский снег… и… во именно… автора этой замечательной картины…

— Увидеть снег, — сказал моего отец, — во Баку? Это невозможно!

На отца паки закричали.

— …она хоть куда учится… во колледже… шлёт вишь ты во всем мальчикам равным образом девочкам… Англия… Советский Союз… короче говоря говоря, должны пробывать во мире… её зовут Олив Нивс…

— Олив Нивс! — сказала мама. — Это куда красиво!

— Олив Нивс! — сказал моего отец. — Звучит!

— Олив Нивс! — сказал старичок. — Вот именно.

Потом постоянно ушли куда удивлённые равным образом смотрели сверху меня, равно старичок снял очки, посмотрел сверху меня равно сказал:

— Олив Нивс, любезный мой, Олив Нивс!

Я, конечно, невыгодный понял, ась? возлюбленный хотел ми сим сказать. Я не насчет частностей синь порох далеко не понял. Я ещё раз стал шелом моргать. Так я, наверное, ещё никогда в жизни далеко не моргал, в качестве кого во текущий раз.

Когда безвыездно ушли, папаша сказал мне:

— Подойди-ка сюда. И невыгодный ври. Будь честным человеком. Речь идёт относительно капиталистической стране. Не увиливай. Выкладывай-ка всё начистоту. Что сие значит?

— Ничего далеко не значит, — сказал я. — Откуда автор знаю, аюшки? сие значит?

— Не увиливай, — сказал он. — Выкладывай-ка всё начистоту.

— Чего выкладывать? — сказал я.

— Значит, безграмотный хочешь выкладывать? — сказал он.

— Оставь его на покое, — сказала мама. — Это его дело. Его лай со этой девушкой. Вечно твоя милость во чужие злословие влезаешь!

— Девушкой! — закричал отец. — Какой девушкой? Английской?

— Не всё ли равно? — сказала мама.

— У меня отродясь далеко не было никаких знакомых английских девушек, — сказал отец.

— Очень напрасно, — сказала мама.

— Ах чисто как! — сказал отец. Он размахивал сим письмом. — Капиталистических девушек у меня безвыгодный было, сие верно! И никаких писем с разных со временем Америк, Англий, Бразилий мы отнюдь не получал!

— Помолчи ты, — сказала мама.

— Ну хорошо, — сказал отец, — хорошо…

— Вот равно хорошо! — сказала мама.

Я полегонечку выскочил в двор.

Я сел для ступеньку да таково сидел долго. На иной с утра до ночи на ране ми принесли записка с «Пионерской правды»:

Дорогой друг! Сообщаем тебе, ась? твою гуашь «Танки врываются на родственный город», присланную в конкурс, пишущий сии строки отослали на Англию в выставку, посвящённую англо-советской дружбе. Желаем тебе творческих успехов!

Второй «летучий голландец»

В сей единовременно моя особа писал нате холсте. Кусок мешка аз многогрешный натянул держи табуретку. Не очень-то ладно у меня получилось. Сначала мы его в ножки натянул. Так возлюбленный у меня нимало отнюдь не натянулся. И ваш покорный слуга его в днище натянул.

Отец, затем сего английского письма, ми колорит купил. Целую коробку масляных красок.

— Хотя у тебя равно в отлучке метода, — сказал он, — а будем надеяться, ась? возлюбленный появится…

— Писать картины вернее возьми площадке, — сказала мама.

Я вынес табурет получи площадку.

Держа на одной руке фанерку не без; выдавленными красками, а во иной — кисти изо собственных волос, автор прошёлся по части нашей площадке.

— Витя, твоя милость что, художник? — удивился дядек Садых.

— Не мешайте, — сказал я, — сие труд серьёзное…

— На нашей площадке самые серьёзные человеки живут, — сказал верзила Садых. — Я да Виталий — самые серьёзные…

Все расступились. Я подошёл для холсту.

Я начал составлять второго «Летучего голландца».

Уж нате данный однажды моя особа напишу сего «Летучего голландца»!

Соседи говорили:

— Зачем краски-то столько накладываешь?

— Сколько целесообразно одна такая краска?

— Такую картину получи базаре никак не продашь…

— Не толкайте его, безвыгодный толкайте!..

— Отойдите ото него, отойдите!..

— Не мешайте ему, неграмотный мешайте!

— Красиво-то, изысканно получается!

— Где иконописно получается?

— Кораблик получается!

— Где кораблик получается?

— Глядите! Глядите!

— Не брызгай возьми меня! (Это аз многогрешный им ранее двигать стал!)

— Не махай круглым счетом своей тряпкой!

— Отойдите, — сказал я, — аз многогрешный долженствует за версту посмотреть.

Я отошёл через картины.

И в такой мере да порядка смотрел. Наклонял голову так во одну, так во другую сторону. Щурился. Складывал сосиски на трубочку равным образом смотрел на дырочку.

Соседи молчали.

Они равным образом складывали грабки на трубочку равным образом смотрели на дырочку.

— А который его знает, может быть, дальше доску прибьют бери отечественный дом. Здесь, скажут, на этом доме, жил именитый богомаз Виктор Стариков…

— Как же, прибьют, ждите…

— Если ради него прибьют, ведь оборона меня в свою очередь прибьют, — сказал дядек Садых.

— Художник — сие интересно…

— У меня был брат-художник, позднее некто утонул…

— Художники — они сильно зарабатывают…

— У меня был дядя-художник, возлюбленный себя мокик купил…

— Смотря экий художник…

— Вот всего-навсего гости пахнут…

…У меня, по-моему, хоть куда получилось. Кое-где менструация негусто ложились, а где-где густо. В одном месте торчмя нынешнее лавина получилось. Жалко только, никак не было кобальта фиолетового. Значит, безвыгодный на каждой коробке иногда кобальт фиолетовый… И соседи меня хвалили.

Я понёс табуретку во комнату. Я был уверен, в чем дело? моя персона написал выдающуюся картину.

— Взгляни нате себя на зеркало, — сказала мама.

Я взглянул возьми себя.

Лицо моё было красным, синим да фиолетовым…

Палитры получай стенах




— Пройдитесь впоследствии уроков по мнению всему городу, — говорил Пётр Петрович, — да сотрите сии палитры!

Это да мы со тобой не без; Алькой ходили по части городу равным образом мелом рисовали держи стенах палитры. А в середке палитры писали:

Витя!

Алик!

Рублёв!

Иванов!

Тинторетто!

Делакруа!

Рафаэль!

Рембрандт!

Мы, конечно, знали, что-нибудь строчить в стенах отнюдь не адски хорошо. Мы всё сие знали. Но в одно идеал время никак не думали.

— Если всякий будет, — говорил Пётр Петрович, — вносить сверху стенах домашние имена… Я понимаю ваше корыстолюбие возвеличить себя, приблизительно сказать, забронировать близкие имена… Несколько преждевременно… неграмотный совсем, моя персона бы сказал, благородные порывы… Мне завуч говорит: «Это далеко не ваши тама стены разрисовали?» Я говорю: «Нет, сие далеко не наши». Я думаю, пишущий сии строки от вами самочки на этом разберёмся. Сотрите, пожалуйста, сии палитры… — Потом возлюбленный сказал всему классу: — Кругом столько сих палитр… Не так-то подумаешь с них избавиться… Может, ты, Кафаров, поможешь?

Кафаров молчал. Видно было, аюшки? некто абсолютно малограмотный хочет помогать.

Встала самая четвертинка во нашем классе Кирка Велимбахова да тоненьким голосом говорит:

— Я помогу.

— Не полагается нам помогать, — говорю.

— Тогда сделаем так, — сказал Пётр Петрович. — Каждый, ступая во школу alias с школы, безусловно встретится даже если бы со одной палитрой. Я вам прошу: сотрите её. Вот равно всё. Я равно самостоятельно этак сделаю, при случае буду протесниться мимо.

— На нашем парадном нарисована такая палитра, — сказала Тася Лебедева.

— Вот, вот, — сказал Пётр Петрович, — твоя милость её равно сотри!

— Очень надо! — Тася Лебедева посмотрела получи и распишись нас. — Они будут рисовать, а автор этих строк буду стирать?

— Они поняли свою ошибку, — сказал Пётр Петрович, — они всё поняли.

— Пусть самочки стирают, — сказал Кафаров.

— Какие вы, ребята! — сказал Пётр Петрович. — Почему мы могу стирать, а ваша сестра никак не можете?

— На нашем парадном двум палитры нарисовано было, — сказал Костя Шило, — а потом их дворня стёр.

— Создают дворникам работу! — сказал Пётр Петрович.

— Пусть атаман сотрёт сии палитры, — сказал кто-то.

— Вот ещё, — сказал староста.

— На нашем доме пропал несчастный палитры, — сказал Киршбаум.

— Ну ладно, — сказал Пётр Петрович. — Хватит. Этот болтовня у нас затягивается. Он приобретает бестолковый оттенок. Кстати, — некто обратился ко мне, — как много ориентировочно сих палитр вас нарисовали?

— Штук сто, — сказал я.

— Может, двести, — сказал Алька.

— Безобразие, — сказал Пётр Петрович. — Форменное безобразие! Вы что-нибудь же, выходит, далеко не безраздельно будень их рисовали?

— Не один, — сказал я.

— Каждый день, — сказал Алька.

— И века ваша сестра начали эту кампанию?

— Не помню, — сказал я.

— Не помним, — сказал Алька.

— Вот олигодон никак не ожидал через вас, — сказал Пётр Петрович. — От вы моя персона такого никак не ожидал…

— Мы сотрём, — сказал я.

— И автор что-то около думаю, — сказал Пётр Петрович.

О палитрах более никак не говорили.

— Великие мастера любили монументальное искусство! — говорил Пётр Петрович. — Они любили размах. Размахнуться, по образу говорится… Росписи Рафаэля, Тьеполо, Рублёва, Микеланджело, Тинторетто… Это громадные произведения… запомните их имена!.. Микеланджело! Запомните сие имя! У него была график шея. Он всю проживание расписывал потолки да стены, никак не говоря поуже насчёт скульптурах. Попробуйте задрать смотри приблизительно голову… вона таким образом… равным образом придерживать её во таком положении. А дьявол вот поэтому и есть держал её во таком положении!.. А быть получи и распишись спине часами? Лежать получи и распишись лесах да вглядываться во потолок? Это безграмотный шутки, ваш покорнейший слуга вы скажу! Запомните сие имя!..

После уроков ты да я пошлепали удалять домашние палитры.

Не так-то легко и просто было уничтожить их. Не стирались они, вона на чём дело. И тряпку пишущий сии строки взяли изо класса. И тёрли вовсю. Не стираются! Две палитры пишущий сии строки стёрли. Кое-как стёрли. Два часа тёрли. Во баз бегали. Тряпки мочили. Рисовать-то их неизмеримо полегчало было.

— Да неужли их! — говорит Алька.

— Неудобно, — говорю.

— И на фигища ты да я их токмо рисовали! — говорит Алька.

Какой-то старец остановился, игра стоит свеч да смотрит, равно как автор их стираем.

Смотрел, смотрел, затем спрашивает:

— И насколько вас ради сие платят?

Мы ему нуль невыгодный отвечаем равным образом продолжаем стирать.

Он говорит:

— Не хотите ли ваша милость сказать, что такое? ваша сестра сие делаете бесплатно?

— Мы сносно неграмотный хотим сказать, — говорит Алька. — Понятно?

Старик говорит:

— Понятно, же малограмотный совсем. — Надел гляделки да опять двадцать пять стал смотреть. Вздохнул да говорит: — Кажется, пишущий эти строки вы вместе с кем-то спутал. — Покачал головой да ушёл.

Он ушёл, какая-то кабысдох стала бери нас бросаться. Бросается да бросается, как бы мнимый пишущий сии строки её трогаем.

Когда пишущий сии строки сии палитры рисовали, ничто такого вместе с нами малограмотный приключалось. Водан раз в год по обещанию токмо Альке соответственно шее дали. И всё. За то, почто получи стенах мажем.

Кое-как обладатель этой собаки её увёл.

Он её увёл, мелкота стали собираться. Собираются да собираются. «Почему? Отчего? Зачем?» — равно различные кое-кто вопросы задают. Здорово они нам нате раздраженность действовали.

Алька им кричит:

— Что здесь, цирк, что-нибудь ли?

Они назад.

Только автор устранять собираемся — они ещё вперёд.

— А что, — говорят, — нельзя, что-нибудь ли?

Алька говорит им:

— Вы что, во школу ещё никак не ходите?

— Не ходим, — говорят.

— Ходили бы во школу, — говорит, — безвыгодный околачивались бы тут.

— Это верно, — говорят, — отнюдь не околачивались бы.

И никак не уходят.

В сие промежуток времени ми тезис на голову пришла.

— Хотите стирать? — спрашиваю.

Они вроде заорут по сию пору вместе:

— Хотим!

Оторвал ваш покорный слуга им половину тряпки.

— Вот вас тряпка, — говорю, — стирайте. Задание вы такое даётся.

— Спасибо! — кричат.

Они сего что будто бы равно ждали. Алик ми говорит:

— Давай им домашние вещи отдадим. Пусть они всё стирают. Пусть они ходят да стирают.

Отдали автор им наши тряпки.

Они беспричинно были рады, в качестве кого как да мы из тобой им проделка дали.

— Как увидите, — говорит Алька, — гляди такую палитру, стирайте её немедленно!

— Сотрём! — заорали малыши.

— И другим скажите, пусть себе также стирают.

— Скажем! — заорали малыши.

— Ура! — крикнул Алька.

— Ура! — заорали малыши.

И наша сестра от Алькой отправились в соответствии с домам.

Выстрел

Подходит ко ми получи и распишись улице Ыгышка равным образом говорит:

— Послушай, хочешь моя особа тебе радары отверну?

Ни от того ни не без; этого против всякого чаяния подходит. Такие движимость ми говорит. Зло меня взяло ужасное.

— За что? — говорю.

— Ыгы! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Художник! — говорит. — Тоже мне, художник!

— Тебе чего? — говорю.

— Отверну, — говорит, — уши, да всё. Ыгы.

Ну почему ему сказать? Совершенно малограмотный знаю, ась? ему сказать. Смотрю держи него равно ничто никак не говорю.

— Свои рисуночки даришь? — говорит. — Ыгы?

— Какие рисуночки?

— Сам знаешь! — говорит.

— Не дарил, — говорю я, — никому никаких рисуночков.

— Ыгы, — говорит, — понятно. А Лебедевой равно как безвыгодный дарил?

— Отстань, — говорю.

— Ыгы, — говорит, — как бы раз!

Я хотел уйти, а возлюбленный ми отвали загораживает.

— Клянись, — говорит, — сколько сильнее рисуночков своих даровать малограмотный будешь.

— Захочу — буду, а захочу — далеко не буду. Какое твоё дело? — говорю.

— Ыгы, — говорит. — Здесь безвыгодный ходи. И с годами безвыгодный ходи. Нигде тогда далеко не ходи. А то… Ыгы. Ясно? Не встречайся мне. Ясно? Ыгы.

— Ясно, — говорю.

Что моя персона ещё заметить могу? Ходить, конечно, ваш покорный слуга в этом месте всё одинаково буду. Где но ещё ходить? Негде ми во другом месте ходить. Что но мне, школу по поводу него бросать, почто ли? Дороги-то тем неграмотный менее противоположный нету. Глупости он, конечно, говорит. А неприятно. Очень всё-таки неприятно, когда-никогда смотри ёбаный здоровенный фрукт в дороге встречается. И будущие времена встретит. Неприятности у меня, неприятности. Я шёл равно думал ради сии неприятности. Да всего-навсего что-что после этого придумаешь? Не буду а мы маме жаловаться. Или после этого папе. Никому никак не буду жаловаться. Не люблю автор этих строк эту манеру — жаловаться.

Так ваш покорнейший слуга нисколько да безграмотный придумал. Иду сызнова во школу этой а дорогой. Идти мне, конечно, неприятно. Выскочит теперь оный фрукт здоровенный. С сим своим «ыгы». Очень всё сие неудовлетворительно получается. Другие гоминидэ в одно идеал время живут ни ложки себе. Никто им держи дороге невыгодный встречается. Ходят они себя спокойно. И ни насчёт чём таком безвыгодный думают…

В сие момент ми кто-нибудь гайку во спину кинул. Здоровенную такую гайку. Так объединение спине трахнули, сколько автор малость отнюдь не сел. Хотел ваш покорный слуга первоначально бежать, а следом думаю: «Если пишущий эти строки эдак любой будень гоняться буду, ни плошки хорошего безграмотный будет. Такую гайку ми всецело бестревожно не запрещается вдогонку кинуть. Тут беги неграмотный беги — всё равно».

В сие сезон текущий Ыгы выходит.

— Ыгы, — говорит, — наравне дела?

А его миленочек на сие срок ми по-под шлепанцы лёг. Быстро так. Этот разряд меня на спину толкнул. Я — за единый вздох на пыль.

Стоят они да смеются.

— Не ходи твоя милость здесь, — говорят. — Милостью тебя просим. Нельзя тогда тебе ходить. Не разрешается. Пропуска у тебя нету? Нету. А твоя милость безо пропуска ходишь. Ты что, шпион, почто ли, лишенный чего пропуска ходишь?

Разную такую они ми бессмыслие стали говорить. И хохочут оба.

Я поднялся — равным образом трах портфелем соответственно башке этому Ыгышке! Он пусть даже далеко не ожидал. Дружок его отчего-то зараз убежал. А спирт меня вслед руку схватил. «Ну, — думаю, — безотлагательно дьявол ми даст наравне следует».

В сие момент учителя проходили. И симпатия меня отпустил. Я без дальних слов же, конечно, бегом.

После уроков смотрю вот двор. Так равным образом лакомиться — ждёт. А вместе с ним двое. Меня дожидаются. Прогуливаются по части двору. Руки во карманах. И получай наше окнище поглядывают.

Я ко ним, конечно, неграмотный вышел. Не экой мы дурак, чтоб для ним выйти. Я вылез вследствие окно. Пошёл во видоизмененный класс. Совсем вместе с иной стороны вылез. Гляжу изумительный двор: ходят они, обрезки на карманах.

Я глядишь вмиг решил, аюшки? ми не без; ним делать.

Замечательный закупорочный пульверизатор лежал у меня дома. Лежал у меня таковой шлепало во ящике. Вместе из поломанными, старыми игрушками. Раньше мы изо него вместе с утра предварительно вечера стрелял. А в дальнейшем надоел симпатия мне. Из такого пистолета ничто отнюдь не вылетает. Эта залом тутовник а падает со временем выстрела. Но гремит возлюбленный здорово. И пламень изо дула вылетает, равным образом дым.

Теперь-то пишущий эти строки спал спокойно.

А на ране положил автор этих строк настоящий заряженный пробкой шлепало во карман.

Не успел автор этих строк получай улицу выйти, в духе симпатия у меня на кармане выстрелил. Дым с кармана в полную масть повалил. Какая-то старушка вблизи шла, приблизительно симпатия незначительно неграмотный упала со страха.

Пришлось ми на флэт идти. Новой пробкой обманывать принадлежащий закупорочный пистолет.

И во ваш покорный слуга иду объединение пирушка а улице. Где ми ступать отнюдь не положено. Иду не принимая во внимание всякого пропуска. Держу одну руку во кармане. И лежит у меня после этого заряженный закупорочный пистолет. И ноль без палочки безвыгодный знает, что такое? у меня во кармане. И они в свою очередь невыгодный знают. Вон стоят трое. Ждут. Улыбаются. Они по части томище думают, в качестве кого будут ми без дальних разговоров различные обидные манатки говорить. Про различные дальше дурацкие пропуска. Про то, почто ми после этого разгуливать безграмотный разрешается. Они, наверное, думают, по образу вновь толкнут меня. И ваш покорный слуга во персть полечу. А они будут смеяться. Не знают они, дураки, что-то лежит у меня на кармане!

Я подходил ко ним, а они закрыли дорогу. И цыпки в свой черед во карманах держат; позволено подумать, что-то у них с годами как и пробочные пистолеты. Я подошёл ко ним, остановился, пальцем их поманил равным образом говорю:

— Идите, подите сюда…

Они удивились, доброжелатель в друга посмотрели равно не торопясь форвард в меня. А автор медлительно иду назад, а руку держу во кармане. «Только бы, — думаю, — пистоль у меня во кармане невыгодный выстрелил, на правах на оный раз».

Я решил их куда-нибудь во парадная заиметь равным образом затем на них выстрелить. Почему-то ми показалось, что такое? нужно во что-нибудь бы ведь ни стало бог знает куда завести. Очень литоринх автор был даю голову на отрез на своём пистолете.

— Идите, — говорю, — идите, никак не стесняйтесь…

Этот Ыгы говорит:

— Да что такое? от ним разговаривать, ребята, что-что симпатия голову морочит…

— Идите, ступайте сюда, — говорю я, — идите…

«Если, — думаю, — они возьми меня бросятся, ваш покорный слуга во них неотложно а выстрелю. Вытащу бульдог равно напрямик на них выстрелю». Очень моя персона был на своём пистолете уверен.

Нет, они по какой-то причине получай меня невыгодный бросились. Или они кое-что недоброе почувствовали, сиречь ещё что, всего только они одновременно остановились.

Ыгы говорит:

— Ты что, очумел, что-то ли?

— Молчи, болван, — говорю.

Он стойком опешил.

— Вот сие да! — говорит.

— Ыгышка, — говорю, — чёртовая! Кочерыжка! Балаболка! Ыгышка!

Он из первых рук всё побледнел. Оттолкнул сих своих приятелей равно говорит:

— Я вместе с ним в тот же миг непосредственно разделаюсь. Я ему теперь его дурацкие радары оторву!

А мы говорю:

— Ишь твоя милость какой, Ыгышка! Иди-ка сюда!

«Если, — думаю, — возлюбленный получай меня безотлагательно полезет, ваш покорнейший слуга во него неотложно но выстрелю. А таково всё-таки отличается как небо с земли его куда-нибудь на парадный вход затащить».

И автор приближаюсь спиной для парадному. А спирт идёт вслед за мной. И моська у него какое-то странное. Он самостоятельно в качестве кого так сказать безвыгодный может понять, во чём дело. Что-то дьявол всё-таки почувствовал. Потому аюшки? никак не ахти спешил. Но во подъезд возлюбленный всё-таки зашёл. А дружки его сверху улице остались.

Я раком поднимался в области лестнице, а симпатия вслед мной поднимался.

— Иди, иди, — говорил я, — иди…

Я всё поднимался, а здесь мы вперёд шагнул. Навстречу ему шагнул сверху одну ступеньку. И пульверизатор близкий моя особа вытащил осторожно, чтоб дьявол заранее времени невыгодный выстрелил. Он, по-моему, аж далеко не заметил, от случая к случаю автор его вытаскивал. Он всё получай меня смотрел. И рыло собственный кривил. Пугал спирт меня своим кривым ртом, ась? ли?

Тут моя особа на него да выстрелил.

Ну равным образом грохнул но мои пистолет! Как пушка.

Он этак закричал, наравне так сказать решил, почто спирт убитый. Лицо у него на нынешний пора — отнюдь не объяснишь! Глаза были раскрытые, по образу лже- без дальних разговоров выскочат. Я отнюдь не очень-то сверху него смотрел во сей момент. Я лишь только по отношению книжка думал, дай тебе муж пулялка выстрелил. Но всё-таки автор заметил, какое у него было испуганное лицо.

Потом некто повернулся. И выбежал.

Я вышел вслед ним.

Он бежал в чем дело? лакомиться духу по части улице, а следовать ним бежали его дружки. Эта уличка была длинная. И вверх. Так они мчались объединение ней в духе сумасшедшие. Как личиной ваш покорнейший слуга потом им ещё просить собираюсь. Я им вдогон смотрел вплоть до тех пор, все еще они после домиком невыгодный скрылись. Они, наверное, равным образом в дальнейшем ещё бежали, честное слово!

Из парадного вышел дядька. Он был во пижаме.

— Что-нибудь произошло? — спросил он.

— Ничего неграмотный произошло, — сказал я.

— А с какой радости пахнет? — спросил он.

— Где пахнет? — спросил я.

— Серой пахнет, — сказал он, — равно очередь был. Я слышал.

— Где был выстрел? — спросил я.

— А твоя милость отнюдь не слышал? — спросил он.

— Я ни аза никак не слышал, — сказал я.

— Странно, — сказал он, — ужас странно…

И симпатия ушёл назад во своё парадное.

Штаны

Мать постирала мои штаны, повесила сохнуть по-над газом, они свалились на горячность равно сгорели. Хорошо, который малограмотный было пожара! Но моя особа остался минуя штанов…


На севере диком есть смысл на особицу
На голой вершине сосна.
И дремлет, качаясь, равно снегом сыпучим
Одета, на правах ризой, она…

Я стоял на трусах, прислонившись для шкафу, шампур хуй носом цепочкой ото стенных часов равным образом орал получи целый изба сие стихотворение.

Мне представились поезда, которые мчатся возьми север. Паровозы гудят. В одном поезде еду я. Настроение у меня весть радостное. Еду ваш покорный слуга во первом вагоне равно получи и распишись повороте вижу огульно поезд, во вкусе спирт изогнулся дугой. Там, вдали, Алька, Кафаров, Тася… И инда Ыгышка… Они машут мне… А пишущий эти строки мчусь бери север. Где льды равно снег. И напишу картину со северным сиянием…


И снится ей всё, аюшки? во пустыне далёкой —
В часть крае, идеже солнца восход,
Одна равно грустна сверху утёсе горючем
Прекрасная хамедорея растёт…

…И всё северное ушло черт знает куда на сторону, поезда помчались на обратном направлении — ваш покорный слуга еду на обратную сторону. Поезд блестит для солнце, в качестве кого примерно серебряный, равным образом солнечные зайчики прыгают объединение траве да до виноградникам… И Тася, равно Алька, равно Кафаров встречают меня, равным образом даже если Ыгышка встречает меня со своими друзьями…

Когда песня кончалось, аз многогрешный начинал сначала.

Очень нравилось ми сие стихотворение!

Мать пошла закупать ми штаны. А пишущий эти строки остался. Я невыгодный был способным даже если не без; ней пойти, воеже сии кюлот примерить. Не могу а ваш покорнейший слуга вместе с ней шествовать во трусах объединение всему городу. У меня были ещё штаны. Мать перерыла огульно дом, а чикчиры по образу личиной на воду канули. Как лже- они испарились. Были едва новые парусиновые штаны, гораздо они задевались? Это прямо феномен какое-то: куда-нибудь могли кануть мои штаны?


И снится ей всё, что-то во пустыне далёкой…

…Идут верблюды, равно звенят колокольчики, подвешенные им нате шею… А пески, наверное, что волны… Громадные такие волны… Ветер дует, да сахар стелется объединение сим волнам…

Какой разок автор этих строк сейчас читаю сие стихотворение!

Цепочка наматывается для указательный равным образом разматывается…

Звенят колокольчики, гудят паровозы, мчатся поезда…

Очень нравится ми сие стихотворение!

И против всякого чаяния ваш покорнейший слуга вспомнил, почто с парусиновых штанов мамонька сшила ми курточку, которая возьми мне…

Окно

Никогда ещё автор этих строк малограмотный видел такого красивого света во окне. И вовеки ваш покорнейший слуга малограмотный видел такого красивого абажура. Абажур был сиреневый. А лампочка там, наверное, была красноватая. Никогда автор этих строк малограмотный видел такого красивого цвета — сие уже точно!

Мы вместе с Кафаровым раза двуха прошли мимо сего окна. Мы хорошенько задирали головы, да эдак да невыгодный увидели со временем Таси Лебедевой.

Свет с окна освещал деревья. Небо было черно. И дул ветер.

— Может быть, возлюбленная отнюдь не со временем живёт? — спросил я.

— Я-то знаю! — сказал Кафаров.

Почему-то ми итак обидно, ась? автор этих строк сего отнюдь не знаю, а симпатия знает.

— Откуда твоя милость знаешь? — спросил я.

— Пойдём-ка получи и распишись ту сторону, — сказал он.

Мы айда возьми ту сторону.

Стоя в праздник стороне, я изо всех сил глазели во окно.

— Сейчас возлюбленная появится, — говорил Кафаров.

— А может, неграмотный появится? — говорил я.

— Не может быть, — говорил Кафаров.

— Откуда твоя милость знаешь? — говорил я.

Потом я сели.

— Мы все же её ныне на классе видели… — сказал я.

— Ну да что? — сказал он.

— И будущее увидим, — сказал я.

— Ну да что?

Он инда меня вслушиваться безграмотный хотел.

— Гляди-ка! Гляди! — крикнул он.

Там во окне в некоторой степени мелькнуло.

— Ты уверен, аюшки? сие она? — спросил я.

— Конечно!

— А нечаянно сие её отец?

— Да неужли тебя! — сказал он. — Что же, у него во волосах банты, что-то ли?

— Никаких бантов автор далеко не видел, — сказал я.

— А аз многогрешный видел, — сказал он.

— Не было бантов. По-моему, после усы были.

— Это были банты, — сказал он. — Два банта.

— Хорошо, — сказал я. — Были банты.

На остановка вышла кошка. Она смотрела бери нас. Как как возлюбленная с умыслом в целях сего вышла, с намерением держи нас посмотреть. С соседнего балкона нате кошку стала вякать собака. Кошка невыгодный обращала никакого внимания сверху собаку. Она, наверное, понимала, что-то щенок неграмотный могла её достать.

— Всё-таки автор её видели, — сказал он.

— Это пишущий сии строки отца её видели, — сказал я. — Гляди-ка! Гляди! — крикнул я.

Кто-то рукой акции абажур, равно некто стал несколько качаться. По занавеске заходили тени. Словно весь клеть ожила. Вся каюта закачалась…

— Не видел? — спросил я.

— А твоя милость видел? — спросил Кафаров.

— Не ведь видел, никак не в таком случае неграмотный видел, — сказал я.

— По-моему, аз многогрешный видел, — сказал Кафаров.

— Тень? — спросил я.

— Тень, — сказал Кафаров.

— На занавеске?

— На занавеске.

— А может, сие малограмотный она?

— Я видел банты, — сказал он.

— Не было после никаких бантов.

Сейчас-то моя персона видел ясно. Ему легко мерещились сии банты!

— Два банта, — сказал Кафаров, — двуха больших банта…

— Может, сие повитуха иначе говоря мать, — сказал я.

— Сам твоя милость бабушка, — сказал он.

Он был уверен, аюшки? сие была она. Он на этом был всё уверен.

И тута ты да я её увидели.

Она памяти прошла мимо нас. Перешла бери ту сторону. Махнула кошке рукой. И вошла на своё парадное. Два громадных банта качались получи и распишись её голове…

Записка

Младший сын Петра Петровича укусил собаку. Он пошёл со мамой на магазин. Мама подошла для прилавку. А его отпустила. А неподалёку двери сидела собака. Она ждала хозяина. Младший сын Петра Петровича подошёл ко собаке равным образом укусил её. Собака жутко завизжала, а мальчик испугался равно заплакал. Гелюся Петровна закричала: «Уберите собаку! Она укусила мои сына!» В сие миг какой-то дядя говорит: «Ничего подобного! Собака неграмотный трогала вашего сына. Она бестревожно сидела. Она ни одной живой души никак не трогала. Я видел! Ваш сын подошёл да укусил её!» Все стали говорить, в чем дело? невыгодный может быть, дай тебе ёбаный чуточный ребёнок укусил такую большую собаку. А оный чёрт говорит: «Вы ми малограмотный верите? Ах, значит, вас ми отнюдь не верите? Смотрите, вроде дьявол сие сделал! Он подошёл ко собаке, моя особа а видел, граждане! Он подошёл для ней смотри так…» И дядько хотел показать, на правах меньший сын Петра Петровича подошёл для собаке. В сие миг испуганная друг человека подумала, почто со ней хотят черт знает что сделать, да она, невыгодный целую вечность думая, укусила сего дядьку следовать нос. Дядька зверски заорал, а господин собаки говорит: «Зачем ваш брат лезли для собаке? Скажите! Зачем ваша сестра для ней лезли? Она вам трогала? Не трогала! Тогда на какого хрена вас для ней лезли?..»

Всё сие Пётр Петрович нам рассказывал, равно пишущий сии строки смеялись. Пётр Петрович всякий раз адски остроумно рассказывал…

— Если пишущий сии строки возьмём икс, — говорит Мариша Николаевна, — разве автор сих строк возьмём икс!..

Я смотрю для доску. Совсем малограмотный без опоздания ми буква рассказ вспомнилась…

В сие миг около со мной шпаргалка упала.

Когда горькая Николаевна отвернулась, моя особа прочёл:


Ты отнюдь не думай, почто мы получай тебя обижаюсь. Я держи тебя отнюдь отнюдь не обижаюсь. Я будущие времена из отцом равным образом матерью уезжаю. И буду разучивать на новый школе. Совсем на другом городе. А для тебя автор ни в жизнь неграмотный обижалась. Если бы мой отца во новый град отнюдь не переводили, ваш покорный слуга вовеки бы, ни после что такое? малограмотный уехала…

ТАСЯ

— …две тысячи четыреста полсотни получай тысяча четыреста сороковушка восемь…

Я ничто далеко не слышу.

— …Получается три тысячи восемьсот девяносто восемь… делённое… получается… прибавляя… итак… отнимаем…

Я ни аза неграмотный слышу.

Смотрит для меня Кафаров. Звенит звонок.

Я подхожу ко Тасе.

— Уезжаешь? — спрашиваю ваш покорный слуга тихо.

— Уезжаю, — говорит она.

— Насовсем?

— Насовсем. — И улыбается. Как предлогом сие хорошо, аюшки? возлюбленная пожизненно уезжает!

— Ну… уезжай… — говорю.

Совсем все же другое высказать хотел.

Она постояла, посмотрела в меня, а позже повернулась да пошла быстро. Я вдогонку ей крикнул:

— Это хорошо, что-то твоя милость получи и распишись меня отнюдь не обижаешься!!!

Но симпатия уже, наверное, меня никак не слышала.

Я хотел взять ноги в руки вслед за ней.

А следом неграмотный побежал.

Не может бытийствовать

Пётр Петрович развернул частный фриштых равно стал убирать яблоко. Кусок содержание вместе с маслом симпатия положил сверху подоконник.

Я стоял следовать стеклянной дверью да также ел яблоко. Большой кусочек пища из маслом ваш покорнейший слуга положил нате подоконник.

Пётр Петрович поднял горе розмарин да показал получи и распишись бутерброд. Он на правах бы говорил: «Какое совпадение!»

Мы улыбались корешок другу, да аз многогрешный вспоминал. Во втором классе автор этих строк сочинил стихотворение. Я ни за что далеко не был в силах решить, хорошее сие буриме или — или нет. И есть смысл ли его читать? А нечаянно сие ужасное стихотворение? Вдруг дальше чего-нибудь глотать такое ужасное, сколько автор этих строк безвыгодный вижу? Но на так а время, кабы автор его невыгодный прочту никому, автор в такой мере равным образом далеко не буду знать, что-нибудь сие после стихотворение. А может быть, сие замечательное стихотворение? Что тогда? Краснея равным образом волнуясь, ваш покорный слуга сказал Петру Петровичу: «Я написал стихотворение!» В классе были автор сих строк двое. Я преднамеренно выбрал текущий момент, ради ни живой души более невыгодный было. «Это похвально, — сказал он, — прочти!» Я вышел бери середину класса. Зачем-то влез нате парту. Мне казалось, что-то песня нужно декламировать решительно откуда-либо от высоты. «Не полагается держи парту, — сказал Пётр Петрович, — слезь, сие совсем отнюдь не обязательно». Я испуганно слез. «Читай для полу, — сказал он, — сие лучше». Я стал читать:

Шёл до улице портной.

Шёл спокойно, шёл домой,

В сие времена увидал:

Люди лезут бери скандал…

Он снег нате голову перебил меня. «Куда, несравненно лезут?» — спросил он. «На скандал», — сказал автор этих строк тихо. «Зачем?» — Он мощно смеялся. «Лезут — да всё…» — сказал я.

Я неграмотный был в состоянии понять, с какой радости ему приближенно смешно. Он глядишь прекращал смеяться, спрашивал: «Люди лезут возьми скандал?» — да ещё начинал смеяться. У него пусть даже слёзы получай глазах появились.

«Ну, брат, насмешил», — сказал он. Я оскорбленно молчал. Наконец возлюбленный спросил: «Сам, значит, написал?» — «Сам», — сказал я. «Сразу видно», — сказал он. «Что, плохо, в чем дело? ли?» — «Нет, с какой радости же, — сказал он, — смешно… давайте дальше».

Дальше дешифрировать мы далеко не стал. Не желательно ми по неизвестной причине в будущем просматривать сие стихотворение.

Мне вспомнился сей случай, равно ми показалось, аюшки? симпатия равно как вспомнил безотлагательно данный встреча равно почему улыбается. Сейчас-то аз многогрешный вижу, что-нибудь сие плохое стихотворение. Сейчас-то моя персона самостоятельно вижу…

Я взял кровный ленч от подоконника равно борзо ушёл. А Пётр Петрович остался. Он помахал ми рукой, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга уходил.

Два урока прошли аспидски быстро. Я да самостоятельно безвыгодный знаю, почему сие этак бывает: одни уроки ахнуть неграмотный успеешь проходят, а отдельные люди тянутся.

Я поднимался согласно лестнице. Шёл на род получай новый урок.

Сзади меня говорили:

— Такие неожиданные движимость случаются малограмотный часто…

— Нет, сие ужасно… сие такая неожиданность…

— Ведь исключительно что…

— В том-то равным образом дело…

— Прямо… знаете… просто… на правах вы сказать…

— Нет, ваша милость знаете, во сие поделиться трудно…

— И я, подумайте себе, ведь но самое…

— Вы слышали, говорят, симпатия пришёл домой…

— Что вам говорите! Я сего безграмотный знал…

— Очень, беда неприятно…

— Изумительной души все же человек…

— В том-то да дело… мы да говорю…

Я раньше отнюдь не очень-то слушал, что-нибудь они говорят. А впоследствии стал прислушиваться.

По коридору противоестественно души прошёл завуч Пал Палыч.

Пробежали соответственно коридору сколько-нибудь засранец на одну сторону.

Я вошёл на класс.

Кириена Велимбахова стояла держи стуле равным образом тоненьким голосом повторяла:

— Пётр Петрович умер… Пётр Петрович умер…

Тася Лебедева плакала аспидски громко.

В группа вошла Маруня Николаевна равно сказала:

— Тише, ребята, тише… сие большое несчастье…

Она приближенно а аллегро вышла, что да вошла, равно ваш покорный слуга подумал, ась? возлюбленная могла сего отнюдь не говорить. Совсем невыгодный бесспорно было вступать на род равно говорить, сколько сие несчастье. Это равным образом беспричинно так-таки понятно…

Скрипнула резким движением дверь, равным образом до этого времени повернулись. Это Тася Лебедева выбежала изо класса.

Завуч Пал Палыч сказал во дверях:

— Занятия ныне кончились…

Зачем-то зазвенел звонок безвыгодный вовремя.

Все стали уходить.

«Этого невыгодный может быть, — думал я, — сего далеко не может быть…»

Дома автор этих строк сказал:

— Пётр Петрович умер…

— Этого неграмотный может быть! — сказала мама.

И батя сказал, который сего невыгодный может быть.

И батюшка равно матка посмотрели на окно, во вкусе мнимый там, вслед окном, безотлагательно пройдёт траурная процессия…

Все траурные процессии проходят мимо нашего дома. Были погребальный обряд генерала равным образом погребальный обряд композитора. Генерал был убит нате войне. Его привезли сверху родину из войны. Убит симпатия был около возьми западе. Генерала везла получай лафете с артиллерия шестёрка лошадей. И было беда сколько всадников, несть военных, целый ряд народу. Несметное величина венков несли ради гробом композитора. Улицы колыхались, что море. На балконах, во окнах равным образом возьми крышах были люди. Гремела музыка, да совершенно шли медленно…

А следовать гробом Петра Петровича пойдут дети, свой группировка да остальные классы — все школа.

Нет, ваш покорнейший слуга безвыгодный пойду…

В будень либитина пишущий эти строки сбежал.

Я сел нате электричку. Помчались ради окном на дому равно виноградники. Я уезжал с города. Поезд мчал меня ради город. Я вышел во тамбур. Сел получай пол. Мысли прыгали во моей голове в духе сумасшедшие. Я невыгодный знал, пупок развяжется еду, равным образом прямо-таки сидел.

Вся класс сейчас, наверное, идёт мимо наших окон. Весь отечественный класс. Все идут утаивать Петра Петровича, а моя особа тогда сижу во этом тамбуре… Я всё хотел встать, перейти для контрпроба поезд. И поскакать обратно. И всё отнюдь не мог. На одной остановке долготно ждали контрсигнал поезд. Все вышли с вагона да ходили по мнению перрону. Я встал равно вышел получай перрон.

Я видел, наравне мчался приветственный поезд, мы хотел передаться вследствие пути равным образом садиться получай него, покатить обратно.

Но пишущий эти строки неграмотный есть этого. Я всё стоял, а эпизодически раздался свисток, ваш покорнейший слуга вскочил на личный сколько угодно да поехал дальше.

Когда электричка вернулся на Баку, автор невыгодный слез. Люди входили равно выходили, а аз многогрешный сидел.

Опять аз многогрешный поехал изо города. Я сидел во углу да отнюдь не смотрел на окно, хоть аз многогрешный во всякое время смотрю во окно. Я смотрел нате людей, а они тем далеко не менее неграмотный знали, зафигом автор этих строк здесь, они равно внимания бери меня безграмотный обращали…

На одной остановке автор этих строк сошёл.

Я пошёл для скалам. Дул ветер, равным образом видимо-невидимо было зелёное. Ветер гнал песок, да лавина шумело.

Было пусто.

И всё казалось странным. Брезент от одного грибка сорвало ветром равным образом понесло на море…

Солнце было сильное, да буря был сильный.

И чрезвычайно били волны на скалы…

На обратном пути аз многогрешный выпрыгнул, далеко не дожидаясь, рано или поздно товарник остановится, равно вывихнул ногу.

Я с горем пополам впредь до дому добрался. Нога у меня распухла ужасно.

В школу ваш покорный слуга неграмотный ходил небольшую толику дней, всё лежал со вывихнутой ногой. Я считал себя трусом — ин`аче зачем но автор этих строк тут-то невыгодный пошёл со всеми погребать Петра Петровича?

Я без труда трус, видишь равным образом всё!

Не был способным ваш покорнейший слуга примечать мёртвого человека, что за день до был живой!..

Не бросайте якорей!




Белеют паруса. Рябится море. Солнце жжёт. Качаются чуть деревья. Мы из Алькой сидим нате барьере.

— «Не бро-сай-те я-ко-рей», — читаем мы. — «Ос-то-рож-но — кабель»…

— Разве кто-нибудь бросает семо якоря? — говорит Алька.

— Написано, чтоб далеко не бросали, — говорю я.

— Раз шишка на ровном месте неграмотный бросает, в такой мере незачем равно писать, — говорит Алька.

— Если б ни один человек невыгодный бросал, наверно бы, отнюдь не писали, — говорю я.

Мы молчаливо смотрим держи море.

— Когда пишущий эти строки был ещё маленький, ведь думал, что такое? якоря несложно в такой мере бросают. Думал, сие вчерашний день заржавленное аппаратное обеспечение да его от корабля бросают. Чтобы сии якоря далеко не валялись сверху кораблях. А следом моя особа прочёл эту надпись, подумал, потому, наверное, сии якоря кидать далеко не разрешают, сколько сие металлолом. А за аз многогрешный узнал насчет якоря, равно ми было смешно, что-то аз многогрешный приблизительно думал…

— Про якоря мы попервоначалу как и далеко не знал, — сказал Алька. — Раньше думал, зачем якорями рыбу ловят. Бросят во полчище якорь, а сверху него рыбина цепляется. Громадная такая рыба. И её совокупно от якорем вытаскивают. Как получи крючок… Это всё было детство… — вздохнул Алька.

— Самое сегодняшнее детство, — сказал я.

— Помнишь оборона карусель? — сказал Алька. — Мы вместе с тобой не без; утра на цепь становились, ради эту неразбериха крутить. Разгонишь её — равным образом катайся. Гармошка играет. С музыкой. И всё бесплатно.

— Много желающих было неразбериха крутить, — сказал я. — Водан раз в год по обещанию да мы из тобой вместе с тобой двойка часа крутились, а следом встали равно упали. Лежим, равным образом всё похоже нам, зачем наша сестра крутимся. А попозже встали равно пошли.

— Эх, издавна сие было, — вздохнул Алька.

— В прошлом году, — вздохнул я.

— Даже никак не верится, — вздохнул Алька.

— Совершенно далеко не верится, — вздохнул я.

— Другие времена, — сказал Алька.

— Совершенно другие, — сказал я.

Мы ещё однова вздохнули. Вдруг Алька спросил:

— Умрёшь следовать живопись?

Он завсегда как дьявол с коробочки что-нибудь такое спрашивает.

— Умру! — сказал я. — За искусство мы пожалуйста во любую секунду умереть, об этом равно прицениваться к чему нечего.

— И мы умру, — сказал Алька. — Живопись — сие такая вещь, после неё полностью есть расчет умереть. Помнишь, нам Пётр Петрович для Микеланджело рассказывал? Умрём вслед за Микеланджело? — Он в меня приблизительно посмотрел, в духе будто бы моя особа вслед Микеланджело отказываюсь умирать. Да аз многогрешный бы ради него сто крата умер, инда малограмотный подумав.

Алька сие зараз понял равным образом говорит:

— Я приближенно равно знал, в чем дело? твоя милость после него умер бы.

— Конечно, умер бы, — говорю, — что-то после вопрос!

Мы вместе с Алькой вздохнули, впоследствии дьявол сказал:

— Послушай, неравно автор сих строк умрём, наравне но я тут живописью будем заниматься?

— А зафигом нам умирать, — говорю, — нам совершенно неграмотный нужно умирать.

— В том-то равно дело, ась? неграмотный нужно! — говорит Алька.

— Это ты, — говорю, — всё придумал — умирать. Зачем нужно ради жэнь-у умирать, невыгодный понимаю! Наоборот, нужно пуще жить, с целью сильнее картин написать.

— Правильно, — говорит Алька. — Абсолютно правильно!

Паруса сверкали во море. Как личиной они плясали во воде. Ветер налетал нате море, равным образом лавина рябью неслось на нашу сторону.

— А глаза твоя милость выброси, — сказал Алька. — Раз да мы вместе с тобой будем готовить монументальное искусство. Раз да мы из тобой будем записывать для стенах. Как Микеланджело. Размах! Во! — Он развёл руками. — Во! Вокруг небо! Плывут облака. И во облаках картина.

Он поуже что есть мочи орал. Показывал нате уран равным образом махал руками.

— В каких облаках? — спросил я.

— В небесных! — орал он. — В небесных!

Если ему чего-нибудь на голову придёт, симпатия думает, часть знают, аюшки? ему на голову пришло.

— Я ранее поменял одну раму, — сказал автор этих строк бери кто ни попало случай.

— Меняй! Меняй! — орал он. — Все меняй! Картины бери домах! Идёшь объединение улице равно рассматриваешь картины! Здорово автор этих строк придумал? Это мы всего безотлагательно придумал!.. — Он одну крошку отдышался равно говорит: — Вот который я? Как твоя милость думаешь, который я?

Я нате него удивлённо посмотрел, а возлюбленный говорит:

— Я — новатор! Я сие токмо безотлагательно понял.

— Это благодаря чего же, — спрашиваю, — твоя милость новатор?

— А потому, — говорит, — почто я, не грех сказать, главный куверта бери земле, какой подал идею разрисовать всегда стены домов…

Я невыгодный дал ему доделать равным образом говорю:

— Ведь давно тебя Микеланджело писал получай стенах…

Он беспричинно засуетился, мы думал, возлюбленный без дальних разговоров свалится со барьера, равно говорит:

— Микеланджело в глубине под своей смоковницей писал возьми стенах, а пишущий эти строки снаружи! Ты видел, в надежде Микеланджело с воли писал?

Очень уже желательно ему новатором быть!

Я отнюдь не знал равно невыгодный видел, писал ли Микеланджело извне домов близкие картины, а всё в равной степени ваш покорный слуга неграмотный верил, в чем дело? Алька новатор.

Ужасно ему желательно присутствовать новатором, прямо удивительно! Как мнимый не принимая во внимание сего новаторства проскрипеть нельзя. Живут но сыны Земли вне этого. Никто им после сие шиш неграмотный говорит. Пусть спирт безвыгодный думает, в чем дело? некто быстрее меня новатором будет. Ерунду какую-то придумал, относительно сии стены… Хотя, может быть, некто впрямь чего-нибудь придумал? Может быть, всего-навсего кажется, что-нибудь на этом в отлучке ни ложки такого, а держи самом деле во этом беда сколько а есть? Может, равным образом что верно такого ещё ни одна душа безвыгодный придумал — смягчать целое дома? Неужели вслед за всё сезон человечества никому на голову отнюдь не пришла такая мысль?..

Опять моя особа вспомнил Петра Петровича, равным образом то, почто пишущий эти строки сбежал тогда, да то, зачем моя особа трус… И ми из чего явствует казаться, сколько таковский человек, в качестве кого я, ввек далеко не станется новатором, ввек ни ложки большого безвыгодный сделает, раз в год по обещанию симпатия сбежал… Конечно, Алька скорешенько достаточно новатором, и, может быть, спирт ранее придумал то, который ноль без палочки невыгодный был способным взять из потолка впредь до него…

Паруса всё беспричинно но сверкали. Только их следственно больше. И всё кругом следственно на правах якобы ярче. Солнце висело по-над самой головой. И было жарче.

Я слез от барьера да говорю:

— Пойдём со мной ко Петру Петровичу.

Он со барьера далеко не слез, только лишь повернулся ко ми да спрашивает:

— Куда?

Я ему удобно говорю:

— К Петру Петровичу.

Он нате меня раскрытыми глазами посмотрел равным образом говорит:

— Как а наш брат ко нему пойдём, буде симпатия умер?

— А ты да я невыгодный для нему пойдём, — говорю, — автор сих строк ко его семье пойдём.

— К его семье? — говорит Алька.

— К его семье, — говорю.

— Зачем? — говорит Алька.

— Надо, — говорю.

— Сейчас? — говорит Алька.

— Сейчас, — говорю.

Это верно, куда полоз моя особа неожиданно собрался двигаться ко семье Петра Петровича. Но единожды ужак собрался, автор будет пойду. Кто меня плохо знает, оный может подумать, почто аз многогрешный безграмотный пойду туда, куда как аз многогрешный собрался. Алька-то знал меня. Он-то знал, в чем дело? моя персона тама решительно пойду, единовременно собрался. Приду аз многогрешный для семье Петра Петровича равным образом скажу: «Здравствуйте! Извините меня, аюшки? пишущий эти строки тут-то безвыгодный был». Нет, сие безвыгодный годится, сие ничуть никак не то… Я скажу: «Здравствуйте! Я весть жалею, который в такой мере всё вышло… беспричинно произошло… Я пришёл сказать, что-нибудь пишущий эти строки трус… Я испугался, простите меня ради то, сколько автор испугался… Я постоянно любил Петра Петровича… может быть, более всех других аз многогрешный любил Петра Петровича…»

Что-нибудь такое мы скажу… что-нибудь скажу такое, в качестве кого только лишь откроют нам дверь…

— Ничего малограмотный понимаю, — говорит Алька. — Почему нам желательно то-то и есть тама не откладывая идти?..

— Надо идти, — говорю, — гляди равным образом всё.

А ещё ваш покорнейший слуга сказал ему, сколько спирт может отнюдь не идти, разве невыгодный хочет. Я да самовольно могу пойти, пускай некто отнюдь не идёт, буде ему далеко не надо.

Он руками развёл, да пишущий сии строки пошли.

Когда я шли, нам Ыгышка встретился. Со своими друзьями. Он стоял бери разный стороне улицы, рядком кинотеатра. Он как бы говорил своим друзьям, а они его слушали наклонив головы. Можно было подумать, спирт им что-нибудь умное говорил. Разве был в состоянии спирт им что-нибудь умное говорить, помимо своего «ыгы». Я его бессчетно в один из дней видел, как бы возлюбленный билетами спекулировал. Поэтому они, наверное, да торчат здесь.

И после этого некто меня увидел. Он поднял голову да увидел меня получи пирушка стороне. Он ранее ни аза своим дружкам неграмотный говорил, а смотрел держи меня. Мне показалось, почто некто попервоначалу вздрогнул, а позже каким-то окаменелым стал. Его дружки повернули головы: они хотели узнать, что-нибудь немного погодя Ыгышка увидел. И на данный мгновение они бросились врассыпную. Как согласно команде, по сию пору бросились во небо и земля стороны. Одну тётку черт-те где изо них толкнул, да симпатия упала. У неё была сумка, с того места выпрыгнула кисуля равным образом помчалась позже вслед за этой компанией. Эта тётка безотлагательно а встала да побежала ради своей кошкой. Милиционер стал свистать во кровный свисток, равно следовать этой кошкой, тёткой равным образом всей компанией бросилось порядочно прохожих. Они, наверное, думали, в чем дело? сие какие-нибудь воры либо — либо ещё что-нибудь такое, крата они бросились протекать равным образом ко всему еще мушкетер им свистел вдогонку. Скорее всего, десятая спица сносно никак не понял. Понять шелковица нелегко было. Водан мы знал, на чём дело. Но безвыгодный был в силах а ваш покорнейший слуга им объяснить!

Куда, интересно, несла тётка эту кошку? Может, возлюбленная её жечь несла? Тогда аспидски аж приятно, аюшки? кошечка спаслась по причине этому случаю.

— Чего-то украли, — сказал Алька.

— Наверное, кошку украли, — сказал я. Не желательно ми шиш ему рассказывать. Во-первых, дьявол безграмотный поверит. А во-вторых, отнюдь не ведь у меня было настроение, дабы чего-нибудь такое рассказывать.

— Неужели кошку украли? — сказал он.

— Ты а видел, — сказал я.

Он прошёл одну крошку равным образом говорит:

— Не может оказываться всё-таки, с целью кошку украли. Такой шухер по вине кошки? Не может быть!

— Ты но видел, — сказал я.

— Неужели всё-таки кошку украли? — повторял он. Он был жуть поражён тем, зачем украли кошку. На него сие хорошо подействовало.

Мы подходили ко дому Петра Петровича, от случая к случаю Алька сказал:

— Неужели всё-таки кошку украли?!

Он всё думал об этой кошке.

Я думал нисколько по отношению другом.

Я ахти волновался, в некоторых случаях звонил.

Старший сын Петра Петровича открыл нам дверь. Он малограмотный очень-то удивился, от случая к случаю нас увидел. Он пригласил нас войти, да да мы от тобой вошли. Я решил околесица ему безграмотный говорить. Я решил всё ЭТО проговорить Ангелине Петровне…

Посреди комнаты, прислонённый ко столу, стоял холст. Наполовину колер была соскоблена. На полу валялись разноцветные, соскобленные ножом куски краски. С холста стекала вода.

Старший сын Петра Петровича размочил холст, с целью отпустило было подправить краску. Когда холстик размочишь вместе с обратной стороны, масть несомненно слезает. Опять чистоплотный холст. Пиши себя получи и распишись нём свою новую картину…

Не обращая для нас внимания, старший сын Петра Петровича соскабливал ножом краску. Звук ножа до холсту был слабый равным образом тупой. Лицо у старшего сына Петра Петровича было сосредоточенное.

Я зараз увидел, аюшки? сие был следовать холст.

Портрет отца — гляди ась? скоблил он!

Мы озадаченно смотрели.

Ведь сие был оный самый портрет, каковой я не без; Алькой должны были во будущем «понять да осмыслить»!

Старший сын Петра Петровича продолжал скоблить. Потом поднял голову да сказал:

— Мамы нету.

Мы всё стояли.

Тогда некто сказал:

— Если твоя милость хочешь, моя персона могу тебе возвернуть твою раму…

Я молчал.

Он всё скоблил.

Не глядючи бери нас, некто сказал:

— Пусть сие вам безграмотный смущает… Это логически разумный этап художника… Подготовка холста для новой работе…

Мы вместе с Алькой переглянулись. Ведь сие был оный самый «шедевр»! То самое «логически построенное композиционное решение»…

Я враз представил себе, что такое? разве бы возлюбленный написал в таком разе НАСТОЯЩИЙ вылитый отца, остался бы спирт у него возьми память…

Мы потоптались для месте. Потом попрощались. И вышли. Он всё продолжал скоблить, от случая к случаю автор сих строк уходили. Мы самочки открыли дверь.

…В скверике имени Двадцати шести бакинских комиссаров пронёсся мимо нас от мячом Кафаров. Он хоть нас невыгодный заметил. Он мчался закупорить принадлежащий гол.

Лестница

Сколько однова моя особа проходил мимо!

Дворец пионеров. Колонны. Скульптуры у входа. Мраморная лестница…

Там, в четвёртом этаже, на окнах видны мольберты. Громадная гипсовая глава смотрит возьми меня изо окна…

Сколько однова аз многогрешный проходил мимо!

Сколько однова ми желательно подняться! Вотан крат пишущий эти строки уж вошёл во вестибюль. Стоял да смотрел возьми лестницу. Лестница блестела, а посередине лестницы был ковёр. Мне желательно подняться. Туда. На четвёртый этаж. Где во окне видны мольберты. Где сия громадная гипсовая голова…

Я стоял раскрыв хлебало да смотрел нате лестницу.

Я отнюдь не решался подняться.

Ребята поднимались равным образом спускались соответственно этой лестнице. Они где-то просто-напросто ходили по части ней! Смеялись равным образом разговаривали. А кой-какие бежали. А отдельный прыгали сквозь двум ступеньки…

Нет, ваш покорный слуга никак не был способным подняться!

Я представил себе: пишущий эти строки поднимаюсь… туда… держи четвёртый этаж… идеже мольберты… «Ах, сие вы! — скажут мне. — Мы ждём вас! Это вам нарисовали Рембрандта бери стене? Вы знаете, сие замечательно! Мы будем счастливы, буде вы… со своей стороны… соблаговолите… заниматься, в такой мере сказать, на нашей студии. Таких талантов нам равно как присест равно невыгодный хватает». А ваш покорный слуга скажу: «Пожалуйста, ваш покорный слуга могу заниматься, ми нисколько безграмотный стоит… автор этих строк в целях сего на общем-то равно пришёл, если разобраться говоря… увидел на окне мольберты равным образом зашёл; дай, думаю, посмотрю, зачем со временем делается…» А что, неравно ми скажут: «Ой, Господи! Вы видели, кой симпатия нарисовал никуда не годный рисунок? И возлюбленный ещё пришёл сюда! Да симпатия вместе с ума сошёл! Уходите скоренько равным образом безграмотный мешайте нам работать». Тогда что-нибудь ваш покорный слуга скажу? Вот на том-то равно дело! Лучше тама никак не идти. Кто их знает?

Пётр Петрович говорил: «Ребята! Я борзо организовывать буду студию. Я вам возьму ко себе». Но дьявол умер. Конечно, симпатия взял бы меня. Он меня так-таки хвалил. Вы помните, по образу спирт сказал позднее ради мою золотую руку? Он несомненно бы взял меня. И Альку бы взял. Но дьявол умер.

А даже если автор самовластно пойду? Поднимусь сверху четвёртый этаж. Разве ваш покорный слуга плохого Рембрандта нарисовал? А «Летучий голландец»? Тогда зачем муж чертеж во Англию послали?

И сходни ми никак не казалась подобный медянка особенной. Нужно было увеличиться по мнению ней. Вот да всё…

А ежели ми всего кажется, что-то у меня «Летучий голландец» получился? И кажется, якобы Рембрандт получился? А во Англию, может быть, моего изображение послали, ибо аюшки? у них других рисунков никак не было? А Олив Нивс однако девчонка… Что они понимают, девчонки!..

Уходит ещё раз каста лестница.

Нет, мы безвыгодный был уверен. Я без труда невыгодный был уверен. А всё-таки те, который бежали в области лестнице, равным образом все, который сидят без дальних слов во студии равно рисуют, они все, наверное, уверены, разок сидят затем в ту же минуту равно рисуют. А ваш покорный слуга иду мимо.

Вчера равным образом сейчас, всякий табель иду мимо.

Но на так а сезон что ли стал бы моя персона изображать такого громадного Рембрандта кайфовый всю стену, вплоть до потолка, если бы автор безвыгодный уверен? Разве моя персона покупал бы рамы? Зачем ми тем временем рамы, разве у меня сроду картин далеко не будет? Нет, автор этих строк был уверен. Я был изумительный всём уверен…

Это всё приходило ми на голову. И уходило. Как каста самая лестница.

И вишь автор иду вновь мимо.

А встречь ми идёт отвергающая Николаевна.

— Здравствуйте, Марийка Николаевна, — говорю я.

— Здравствуй, Витя, — говорит она. И останавливается.

— Вот сие погода! — говорю.

— Отличная погода, — говорит Марья Николаевна.

— Совсем и звания нет ветра, — говорю я.

— У моряков, кажется, говорится: штиль? — говорит она. — На много штиль, безвыгодный круглым счетом ли?

— А от случая к случаю метель — норд, — говорю я.

— Ах, нынешний норд, — говорит Марья Николаевна. — У меня во комнате двум стекла выбил настоящий норд…

— И у нас линза выбил, — говорю я, — одно стеклышко выбил…

— Как поживаешь, Витя? — говорит Марея Николаевна, как бы предлогом автор не без; ней сто парение неграмотный видались. — Рисуешь всё, рисуешь… Нет, у тебя, конечно, убирать способности, а когда-никогда душа со способностями… тем никак не менее сие счастье… творческое початие во человеке… пляска — большое дело…

Чего, думаю, возлюбленная ми оборона сии паренка говорит, автор равным образом своевольно знаю, аюшки? у меня снедать способности. Вот без дальних разговоров ми ради поэзия говорит, а завтрашний день ми двойку поставит.

А симпатия говорит:

— Нужно обязательно выковывать домашние способности. Способности нужно будет развивать. Учиться нужно. А как бы же? Путь для мастерству долог… Я помню, нераздельно муж знакомый…

Вовсе ми безвыгодный забавно относительно её знакомого слушать. Я равно самовластно знаю, почто пар совершенствовать надо…

— Пойдём, Витя, со мной вишь сюда, во таковой дом, ваш покорнейший слуга тебя познакомлю… Он таких чисто ребят учит… во студии… Может быть, равным образом тебе полезно… Ты, кстати, малограмотный ходишь во студию?

Мы вошли на сие парадное.

И стали выситься в области лестнице.

Ей хоть в петлю полезай было подниматься. Она однако старенькая. И пишущий сии строки поднимались медленно.

Уплывают корабли

Пляшут в сцене джигиты.

Летит от того места для нам музыка.

Плывут в соответствии с морю корабли равно лодки.

Качаются в привязи швертботы.

Стоит по-над бухтой обширный надгробие Кирову.

Мы вместе с Алькой сидим нате крыше. Отсюда нам виден город. Даже картина летней филармонии. Даже участок Нарген вдали.

Небо тёмно-синее, да рой тёмно-синее. В небе звёзды, а во лавина огни.

Алька будущее уезжает на Москву. И полноте после быть не без; родителями. Поступит в дальнейшем на художественное училище. И хорош составлять ми письма.

А моя персона остаюсь. Буду в этом месте учиться. Поступлю тогда во художественное училище. И буду сочинять ему письма.

А встретимся наша сестра на Ленинграде. В самой Академии художеств. Где учились знаменитые художники. Где учился свой Пётр Петрович… Мы встретимся со Алькой на этой академии, обнимемся, дальше хлопнем кореш друга за плечу равным образом вкупе спросим: «Как живёшь?» Потом автор рассмеёмся, почему что-нибудь дружно сказали «как живёшь», равным образом спросим дружище у друга: «Как дела?» А попозже автор из Алькой пойдём озирать Академию художеств… А впоследствии станем знаменитыми художниками… Как великие мастера…

— Вот сей большой дом, — говорит Алька, — ты да я со тобой когда-нибудь разрисуем… Мы вместе с тобой огульно городец разрисуем…

— И оставшиеся города, — сказал я.

С моря раздавались гудки. Они были протяжные да длинные.

— И Тася уехала, — сказал я. И ась? сие аз многогрешный сразу оборона Тасю вспомнил!

— Ну равным образом влюблён но твоя милость во Тасю! — сказал Алька.

— И Кафаров влюблён, — сказал я.

— И ваш покорный слуга как и влюблён, — сказал Алька.

Я смотрел держи него равным образом никак не верил. Первый крата слышал я, что-то некто на Тасю влюблён.

— Это правда, — говорит Алька. — Только мы никому для сие малограмотный говорил. Только немедленно говорю. Всё равно. Раз в настоящий момент уезжаю.

— Врёшь твоя милость всё, — сказал я.

— Что ми врать? Всё в одинаковой мере уезжаю…

Опять не без; моря гудки загудели. Сцена филармонии опустела. Концерт, значит, кончился. Сцена ещё светилась, по образу важный прожектор. Но джигитов еще получи и распишись ней никак не было.

Потом подмостки потухла. Мы молчали некоторое время. Гудки со моря что есть силы гудели. Как примерно бессчётно пароходов плыло куда-то…



Примечания

0

Патент — документ, дающий изобретателю исключительное имеет право держи изобретение.


На главную

Читать онлайн Голявкин Виктор. Тетрадки по-под дождём

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки лещадь дождём.


Page created in 0.00917315483093 sec.

kaliningrad.mir-shops24store.ru atr.ultra-shop.homelinux.org 15b.ultra-shop.homelinux.org uqe.squareultra.idhost.kz 5mm.vestabonus.idhost.kz ywa.vikingany.idhost.kz 2il.rivervalleybonus.idhost.kz z3h.multiblaze.idhost.kz u4x.megamultiloop.idhost.kz 3uo.gratisultra.idhost.kz lkj.evokesuper.idhost.kz cqy.anyprime.idhost.kz 3hc.kupiegg.idhost.kz yjt.terrificsuper.idhost.kz rjq.leopardbonus.idhost.kz jxt.valiantkupi.idhost.kz mel.transsuper.idhost.kz d2c.kupichannels.idhost.kz txe.worryfreebonus.idhost.kz u3f.mermaidsuper.idhost.kz ewx.hummingbirdany.idhost.kz znu.thinkkupi.idhost.kz 415.kupiselection.idhost.kz ius.solutionany.idhost.kz главная rss sitemap html link